Oops! It appears that you have disabled your Javascript. In order for you to see this page as it is meant to appear, we ask that you please re-enable your Javascript!
Skip to content

Глава 2

Сражение.

Мы готовились к вражеской атаке. Ремонтировали уничтоженные артподготовкой части траншеи, точили штыки, чистили винтовки. Но уже не было привычных шуток и пересмешек — все были на нервах и готовились к серьезному бою.
Послышался пронзительный свист в небе, за ним взрыв, и несколько душ, оставив на земле жуткие куски мяса, орошающие землю кровью алым водопадом, отправились на небеса. Один из тех несчастных выжил, и, крича и катаясь по земле от боли, держался за то место, где раньше была нога. Сейчас там был просто кусок мяса по колено, немного проглядывала беловатая кость. Он бы так и катался, если бы его не убили свои милосердным выстрелом из трехлинейки.
К тому времени мы попрятались по окопам, и снаряды больше полосовали землю, чем попадали по нам. Мы, как обычно, втроем с Миколой и Иванычем, сидели в окопе, прижавшись к холодной стене траншеи, обнявшись с винтовками так, чтобы осколки и земля от взрывов не попали бы по лицу.
— И долго стрелять будут? — перекрикивая шум спросил Микола.
— Долго. Немцы, они, вишь, основательный народ, — отвечал Иваныч, также перекрикавая звуки разрывов, — они попытаются уничтожить максимум живой силы — то бишь, нас, и по максимуму разрушить наши укрепления.
— А более точно нельзя? — крикнул я.
— Не менее часа.
Но он ошибся. Уже шестой час немцы поливали наши позиции из своих крупповских орудий.
— Приказ ротного: через двадцать минут выходим на левый фланг и начинаем контратаку. Передай следующему, — услышал я голос соседа слева.
— Давно пора. Заколебали эти шумные соседи, — ответил я, и, передав приказ, выдвинулся в сторону точки, откуда мы планировали атаковать.
Наша рота атаковала с левого фланга, а другая рота — с правого. Целью было заставить прекратить обстрел. Бегом по подлеску мы подошли к позициям артиллерии. Как оказалось, немцы были настолько самоуверенны, что выставили её в авангарде и почти без прикрытия. По команде мы начали атаку, с дружным «УРА!» до смерти перепугав немчуру. Кто-то побежал, кто-то попытался схватить оружие, кто-то уже стрелял в нашу сторону.
Я бросил гранату. Она упала возле ящиков со снарядами, где и взорвалась. Двое из троих заряжающих разлетелись по запчастям, как брошенные на пол ходики. Третий успел отбежать от боеприпасов на достаточное расстояние и лежал на спине зажимая уши, выкрикивая нечленораздельные звуки. Я сжалился и, совместив мушку с прицелом, упокоил его.
Выбежала наконец немецкая пехота, и завязался более равный бой. Немцы пытались откатить свои вундервафли, но мы не могли им помешать, ибо были заняты боем. Скоро прозвучал сигнал к отступлению, и мы вернулись в подлесок. Немцы двинулись за нами. Тяжело дыша и иногда отстреливаясь, пока не закончились патроны в магазине, я бежал. Справа, слева свистели пули. Я споткнулся, и в том месте, где я был мгновение назад, просвистела пуля. Кувырком я встал и побежал дальше, где нас встретили войска гарнизона. Надо ли говорить, что для беспокойных соседей из-за бугра нашелся подарок в виде нескольких грамм свинца в тушу? Видимо, им такой подарок понравился, и они попадали от счастья, остальные отступили, после чего мы добили ножами раненых оставшихся немцев.
Нехуй топтать землю русскую.

Второй штурм.

Спустя два месяца к нам пришел генерал, блестя эполетами — не из наших, из Генштаба наверняка. Нас всех собрали возле форта и построили. Вышел тот самый генерал, для него даже сделали импровизированную сцену из двух бочек.
— Я представитель Генерального штаба Российской Империи, князь Белозёрский* — представился он, — Мне поручено передать приказ из Генерального штаба. Ваша крепость — важный заслон на пути к Граево, коридор между Вислой, Наревом и Бугом, делает невозможным прямое движение между Берлином и Петербургом. Нам крайне важно, чтобы этот рубеж остался незыблемым как наша вера в Господа, и я молю его о том, чтобы ваши штыки остались так же остры, как языки желтых газетчиков. Я приказываю… — он немного замешкался, и, после паузы продолжил, — нет, я прошу вас продержаться сорок восемь часов, если сможете — больше, — он снова выдержал паузу, — большое спасибо за то, что вы сделаете, — на том и удалился.
Сразу после первого штурма сапёры начали копаться ближе к основным сооружениям, чтобы немцы не могли безнаказанно расстреливать нас. Прошло уже много времени, и кроме вылазок на нашу территорию да обстрелов никаких попыток штурма не предпринималось. Мы отошли на позиции, которые подготовили сапёры.
Ну и богомерзость же они сотворили! Я бы лучше вернулся под сатанинские обстрелы, на нормальные позиции. А здесь даже окопы во весь рост не везде!
Осматривая позиции, я все больше понимал, что загремим мы под фанфары. За это время я прилично заматерел, и сейчас я понимаю, что из-за снега эти позиции на самом деле НАМНОГО хуже, чем могли быть. А что будет весной, когда растает снег? А что…
Я мог продолжать негодовать и дальше, если бы не начался обстрел. И стреляли отнюдь не из тех пушек, из которых нас обстреливали осенью. Разрывы от тех пушек — просто ничто по сравнению с теми разрывами. И если Наполеон и говорил, что артиллерия — бог войны, то говорил он именно об этом орудии.**
Мне не пришлось бежать в окоп. Теперь я выходил из окопа только чтобы заглянуть в санитарную яму, потому как гадить там, где спишь, ешь и проводишь каждый божий день как минимум неправильно. Привычно ложась на грязный снежок рядом с Иванычем и Миколой мы уже привычно гадали, сколько продлится обстрел.
— Часа два, не меньше, — сказал Иваныч.
— Да вы шо, хлопцы! Часа не пройдет, уже закончат.
— Вы все неправы, — вступил дискуссию я, именуемую в народе срачем, — вы же видите, что разрывы намного сильнее. Видать, особые пушки подогнали. А по что они их пригнали? — задал я риторический вопрос
— А по что? — непонимающе переспросил Микола
— Готовятся к чему-то, — ответил Иваныч, — значит, думаешь, стоит готовить заготовить еще обойм?
— Не думаю. Уверен. И не обстрел это, а артподготовка.
Так и вышло. Скоро пошли немцы. Двух я убил, пока они бежали, третьего принял на штык. Он дико завизжал, травмируя мои уши, но, когда я вкрутил в него штык и вытащил его, помогая толчковым ударом ногой в тело, он заткнулся. Дальше я не считал. Убивал. Дрался. Кусал. Резал. Мой внутренний голос подсказывал мне, что делать. Но в какой-то момент я отключился.
Я пришел в себя в лазарете. Открыв глаза, я увидел у себя на груди повязку, сидящую рядом девушку лет двадцати — медсестру. По её разговору с солдатами я понял, что это та самая «Анька», о похождениях наслышана вся крепость, даже на нашем берегу, а на восточном — почти каждый участвовал в этих похождениях с ней.
От других раненых я узнал, что же со мной случилось. А случилось вот что — меня в спину (ну и падла) пырнул штыком немец. Микола убил его, и, видя, что рана серьезная (штык прошел рядом с сердцем), они с Иванычем оттащили меня к берегу, передали сестрам милосердия и вернулись в бой. С того момента прошло два дня, и до сих пор шли бои.
«Как там Иваныч с Миколой?», — подумал я. Ответом мне был взрыв снаряда рядом с санчастью.

________________
С момента последней атаки минуло достаточно времени, и я вернулся в строй. Рана больше не болела, но доставляла неприятные воспоминания. Я вернулся на свою позицию. Каково же было моё удивление, когда я увидел и Миколу, и Иваныча живыми!
Из рассказов раненых (к Аньке я не обращался, ибо с некоторых пор держу зуб на блядей) я узнал, что бои шли после того, как я пришел в себя еще два дня.
«Пять дней… Похоже, мы больше не увидимся», — решил тогда я.
— Микола! Иваныч! Вы как? — не сдерживая безумной радости спросил я, — бои же пять дней..
— Опыт, хе-хе, — усмехнулся старый солдат, поглаживая густой ус, — нас сменила другая рота, а нам приказали отступить. Дали отдых. Несколько раз мы возвращались и выходили из боя.
— Повезло вам.
— Ага. А ещё мы головой думали и держались друг друга, а не пёрли напролом, как некоторые, — я понял, что это камень в мой огород, — ты, нехристь, зачем по полю как кузнечик бегал? Мы за тобой, блять, гонялись, пока тебя немец не успокоил!
Несмотря на ругательства и нотации, мне было приятно видеть и его, и Миколу. Вдруг я услышал протяжный свист.
— Ложись! — крикнул я, прервал лекцию старшего товарища. До меня сразу дошло, что это был за звук.
Предчувствия и соображалка не обманули меня — раздались множественные взрывы по всей позиции. Мы лежали в ожидании продолжения, но продолжения не следовало. Мы пролежали ещё минуты три, как Микола спросил:
— Шо, цэ всё чтоли?
Ответом стала еще одна волна взрывов. Поднапрягшись, мы посчитали — от залпа до залпа четыре минуты. Причём стреляли, судя по воронкам из орудий разных калибров. Обстрел не закончился даже с наступлением темноты, и только к утру прекратился, хотя обстрел — это цветочки. Ягодами стало появление, как их окрестил Иваныч — самолетов. Впервые, когда мы увидели летающие конструкции, мы удивленно смотрели на них. Они поплыли к нашим позициям, и стали что-то скидывать на нас. Когда это что-то упало, пятнадцать наших по всему окопу раскидали свои внутренности вне траншеи, быстро превратившись на холоде из воняющих говном и ливером (отвратительный запах, скажу я вам) кусков мяса в ледяные куски мяса, которые, хвала Богордице, хоть не воняли.
Все же, у холода все-таки есть свои преимущества.
Остальные было пытались тоже сбросить свой смертельный груз, но нашлись умники, которые начали стрелять по ним из Максимок. Три самолёта превратились в факелы и направились прямиком в непроходимые польские топи в штопоре. Остальные набрали высоту и мы не смогли их достать, но и их точность снизилась, из-за чего они больше попадали по земле.
Из-за этой канители, тянувшейся весь день, мы потеряли много солдат, долго восстанавливали свои укрепления, и — самое неприятное — в самой крепости начались пожары.
Такие обстрелы стали почти нормой на протяжении следующих дней. Окопы мы даже не восстанавливали, только выбрасывали землю – и все дела.
Через какое-то время — дня через четыре — они перестали стрелять. Мы уже почти обрадовались, Микола, с нескрываемой гордостью стал говорить, что мы выиграли войну, но через две недели обстрелы повторились. Я всеми силами молился, чтобы эти артиллеристы сгорели у Антихриста на сковороде, так как однажды, возвращаясь из санитарной ямы, со мной произошел крайне неприятный случай. На меня бежал солдат, видимо по нужде. Рядом взорвался снаряд, отбросивший взрывной волной этого солдата на меня. Как вы знаете из учебников биологии, при смерти все мышцы расслабляются, в том числе сфинктеры. Так что смерть очень плохо пахнет не только мертвечиной, но еще и говном с мочой, в которых я и оказался. Моей ярости не было предела.
— Какого черта, вымески подзаборные??? — заорал я на весь окоп, возвращаясь на позицию, — почему, наши артиллеристы рукоблудят, аспиды окаянные??
Ругался я больше по привычке – наша артиллерия до них либо не добивала, либо не знала их позицию, а желания просто так выкидывать снаряды ни у кого не было, ибо достатку их не испытывали. Из-за того, что мыться было просто некогда, вся наша рота пахла так, что запах, которым меня наделил бедолага, потонул бы в вони от нашей роты.
Но нечисть должна была ответить за это… Будто подслушав мои мысли, появился поручик из разведчасти. Он взял меня и Иваныча — как уже знакомых, и еще пятерых.
Мы пошли почти тем же маршрутом, каким шли в атаку на орудия немцев осенью. По пути поручик рассказывал нам о нашем задании:
— Есть информация, что немцы пригнали сюда особые пушки — Большие Берты. Их снаряды весят более восьмисот килограмм, и если они начнут стрелять по фортам дальше, то все форты сравняет с землей.
Мы подошли к немецкому лагерю незамеченными и начали обходить его сбоку, чтобы понять, где находятся эти чертовы Берты. Наконец, мы услышали рёв выстрелов и свист снарядов. Подойдя туда, мы без проблем опознали эти Берты — они возвышались над другими орудиями, как Голиаф над Давидом.
— Вот же диавол! У нас же есть гранаты! Давайте закидаем их, за всю хуйню! — предложил один из солдат.
Неожиданно из кустов вывернул немец, застегивающий ширинку. Удивленно посмотрев на нас , он растерянно сказал:
— Halt! Hende hoch!
— Валим!!!
Мы побежали, попутно проткнув общительного немецкого бюргера трехгранным в живот, оставив его хрипеть и пускать пену изо рта в гордом одиночестве. Спустя какое-то время мы встретили патруль. Завязался бой.
— Поручик, вали отсюда! — крикнул Иваныч, нажимая на спуск, отправляя очередного Ганса к антихристу, удачно прострелив ему самое ценное.
— Солдат, объяснитесь! — видимо, он не понял, что сейчас произошло. Так как Иваныч был занят перезарядкой, я сказал за него.
— Поручик, извольте съебаться с сего места, иначе вы можете раскидать свой офицерский ливер здесь, вдали от места, в котором вы сможете передать штабу информацию о местонахождении этих проклятых Берт! — если сначала я говорил язвительно, то под конец мой голос перешел на крик.
Он смотрел на меня какое-то время раздумывая, а затем, смерив недовольным взглядом, убежал. В битве гордости и желания спасти свою шкуру победило последнее.
Я не видел, как он уходил. Мы начали отступать в другую сторону, отводя немцев на себя, но через некоторое время двинулись к болотам. За это время мы потеряли двоих — один получил пулю в плечо и его вынесло из-за дерева, за которым он прятался, где смерть не заставила себя ждать. Его тело, скрываемое изорванной пулями гимнастеркой, скрывало такое же изорванное пулями тело. Из-за того, что одна из пуль попала в лицо и осталась в голове, его глаз, выпавший из глазницы, тот солдат напоминал восставшего мертвеца, жаждущего сражения. Второй был взорван гранатой от головы ничего не осталось – её начисто снесло осколками, и она напоминала погрызенную мышами тыкву.

Наконец мы оторвались от них по тропам, известным нам, к болоту. Когда мы вернулись к крепости, наши артиллеристы уже работали по какой-то точке. Готов поспорить, это были те самые Берты. Моя жажда мести была полностью удовлетворена.

Опубликовано вМертвец