Oops! It appears that you have disabled your Javascript. In order for you to see this page as it is meant to appear, we ask that you please re-enable your Javascript!
Skip to content

Легионер

 

 

Основано на реальных событиях.

 

18 +

 

Присутствует нецензурная лексика, сцены сексуального насилия, употребления наркотиков и алкоголя.

 

Огромную благодарность выражаю Дмитрию Кондрашову, Леониду Скорпиону, Федору Королькову, Артему Соболеву, Канину Евгению, Терехову Русику и Хализеву Андрею, за моральную и финансовую поддержку проекта «Наемник».

 

Действие книги разворачивается в Риме, в 133 году до н.э. Марк Теренций Нерва, ветеран многих походов, бывший опцион, а ныне эдил Фабианской трибы, защищает римские законы и нравы. Расследование сложного и кровавого преступления, приводит плебейского магистрата к выводу, что Республика в преддверии революции. Не желая того, Нерва оказывается в гуще политических интриг. На фоне грядущей земельной реформы, которую инициировал народный трибун Тиберий Семпроний Гракх, перед ветераном встает дилемма. Ему предложено сделать свой выбор и примкнуть либо к оптиматам, олигархам, жаждущим богатства, либо к популярам, желающим помочь беднейшим слоям римского плебса. Ни те, ни другие, не вызывают у Марка доверия, и он поступает так, как велит ему совесть.

 

© Сергей Завьялов, 2018

Посвящается моим

сыновьям — Родиону и Мирону

 

Великаны-сосны вырываются бурей чаще,

высокие башни обрушиваются тяжелее,

а молнии всегда ударяют в вершины гор

 

Гораций Квинт Флакк

 

ПРОЛОГ

 

Рим. Небольшая квартира трехэтажного дома в бедном квартале на Авентине. 1 декабря 134 г. до н.э.

 

Подвинув поближе к деревянной кровати жаровню с мерцающими углями, похожими на догорающие руины Карфагена, я молча смотрел на угасающий огонь. Сегодня ночью в декабрьские календы 620 года от основания Рима мне, Марку Теренцию Нерве, исполнилось 33 года. 33 года как я, хвала Юпитеру, появился из чрева своей матери. Корнелия из рода Дециев умерла в родах, и я воспитывался своим отцом. Мой старик, Гай Теренций Север, имел все основания стать легендой, но боги не благоволили ему в почестях, которых он так жаждал. Наш плебейский, но очень древний род Теренциев так и не дал Риму ни одного триумфатора, и отец не стал исключением. Он не стал даже квестором, а в армии всегда занимал пост обычного центуриона. Печально, но в нашем поражении при Каннах, когда погибло более 70 тысяч римлян, в том числе почти сотня сенаторов, обвиняли моего двоюродного деда. Наверное, он тоже был чертовски честолюбив и жаждал славы.

Судьба определенно не благоволит нашему роду. Кроме консула, сгубившего цвет римской армии, род Теренциев может похвастаться лишь стряпчим монет и вошедшим в род краснозадым комедиантом Публием, вольноотпущенником из африканских варваров.

Из окна подуло сыростью и мне стало зябко. Налив себе дешевого неразбавленного вина, я сделал три больших глотка. Накинув на себя рваное одеяло, я продолжал размышлять, глазея на мерцающие угли затуманенным взором.

«Паршивый актеришка», — я сжал кружку, но тут же сердце кольнуло раскаяние.

Комедиограф Публий Теренций Афр был вхож в патрицианские круги. Этот примак вольноотпущенник умер, когда мне исполнилось 13. Он завещал свои сбережения мне. По крайней мере это наследство спасло последнего из рода Теренциев от бесчестья стать наемным убийцей или разбойником.

Сколько себя помню отец воспитывал меня непреклонным честолюбцем.

«Главное слава и победа, сын», — приговаривал он глядя, как я поднимаюсь на дрожащих ногах после очередного жестокого удара деревянным мечом.

«Какую же ты уйму денариев потратил отец, чтобы твой сын прославил нашу фамилию», — я улыбнулся, вспоминая сколькие гладиаторы лупили меня, а ведь мне тогда не было и четырнадцати. Отец брал бойцов в аренду у знакомого ланисты. Он тратил на это в год не менее 10 тысяч сестерциев, а ведь на эти деньги можно было снять квартиру побольше.

Как только началась третья война с краснозадыми и Катон наконец-то перестал бубнить свои знаменитые «Карфаген должен быть разрушен», я, как и многие молодые римляне жаждущие славы и добычи, завербовался в легион, отплывающий в Африку. Мы все ждали этого момента, когда ненавистный город Ганнибала будет стерт с лица земли и позор Рима будет смыт кровью подлых торгашей. Когда наши легионы обложили проклятый Карфаген, пуны испугались и отдали нам почти все оружие, они думали мы уйдем. Тут они ошиблись, глупцы. Римляне не прощают никогда, ничего и никому.

Краснозадые оборонялись отчаянно. Я видел горящих живьем женщин обнимавших своих детей, дряхлых старцев, сжимающих в руках кухонные ножи, но не желавших пощады. Они были правы что не сдавались. Мы никого тогда не жалели, мы всегда ненавидели пунийцев и их проклятый город.

Посмотрев на дно кувшина, я опрокинул остатки кислой влаги себе в горло. Тело опять стало легким, но тяжелые мысли не отпускали и тянули душу вниз, в царство Плутона, к мертвым.

Мне было 20 лет, когда, отбросив щит и взяв в каждую руку короткий испанский клинок, я забрался на крепостную стену и стал рубить проклятых южных варваров. Отец часто покупал для меня уроки димахера и я сносно управлялся двумя мечами сразу. Крови было просто море. Друзья поговаривали, что на стене я оказался первым. Забавно, но тщательное расследование показало, что первым легионером, забравшимся на крепостную стену столицы ненавистных торгашей, был сынок какого-то знатного патриция, служивший ординарцем у военного трибуна. Он то и получил Корону Муралес. Я тогда хотел от тоски на гладий броситься. Холеный, чистенький патрицианский ублюдок долгое время щеголял в золотом венке. Сын галльской шлюхи.

Вспомнив историю 13 летней давности, я еще больше загрустил. Если бы я положил награду к ногам наших пенатов, возможно отец был бы еще жив. Хотя пути богов ведомы лишь богам.

 

Глава I. Лупанарий

 

«Ведомы лишь богам», — повторял я, гладя лезвие меча.

Вдруг, сквозь моросящий дождь за окном я услышал свист.

— Марк, Марк Теренций Нерва, — раздался с низу пьяный мужской бас, — выходи или я, клянусь Марсом, возьму штурмом твою жалкую конуру!

Вздохнув я подошел к небольшому окну своего жилища. Моему взору предстала знакомая картина. Мой друг и сослуживец Гней Клодий Сатурнин стоял во дворе под аркой. Он ждал меня накинув на голову капюшон серого мокрого плаща. Слепому было видно, что пол дюжины кувшинов неразбавленного вина совсем недавно перекочевали в брюхо моего товарища.

— Становись в строй, — начал петь Гней и хлебнув из бурдюка продолжил, — легион идет в поход. Четвертый легион врагам покоя не дает, пуниец ты иль грек четвертый легион расколет тебе череп как орех.

Сатурнин хлебнул еще вина и тут же надсадно закашлял. Видимо пойло пошло не в то горло, хотя клянусь Вакхом, сколько бы ни было глоток у Гнея Клодия Сатурнина, все они к утру будут залиты вином до краев.

Нацепив под шерстяную тунику гладий я взял тощий кошелек, в котором едва набралось бы 50 сестерций и накинув серый поношенный плащ быстро спустился вниз.

— Ну наконец-то, дружище, — заорал Гней и полез обниматься.

На меня пахнуло чесноком и перегаром.

— Договорился с одним трактирщиком, — заговорщически зашептал мне в ухо Сатурнин, — шлюхи сегодня будут что надо и божественные благовония из Персии.

Я молча смотрел на друга, который не мог устоять на месте от возбуждения.

Моя хандра почему-то усилилась, а идти по грязным зимним улицам Авентина не хотелось совершенно.

— Пойдем, пойдем, — Сатурнин схватил меня за руку, — последнее время ты сам не свой, — приговаривал Гней увлекая меня в темные кривые улочки вечного города.

Шел противный дождь, а мы все шлепали по жидкой грязи.

— Долго еще? — раздраженно поинтересовался, я, кутаясь в уже насквозь промокший плащ.

— Вон там, — Гней показал рукой, в которой держал полупустой бурдюк с вином, в сторону длинного двухэтажного здания из серого камня.

— Осторожно, — Сатурнин переступил через мертвое тело.

Тут же дав пинка обнаглевшей псине, которая грызла лицо бесхозного мертвеца, я последовал за своим провожатым.

Через несколько минут Гней уже долбился в двери лупанария.

— Кто там, — послышался голос с акцентом, который выдавал в его владельце кельтибера, — мы закрыты.

— Это я, — ответил Сатурнин и громко икнул.

Зашумел тяжелый засов и перед нами предстал бородатый крепыш с замысловатыми татуировками на мускулистых руках и шее.

— Проходите, уважаемые, — испанец отошел в сторону и мы с уже немного протрезвевшим Гнеем деловито проследовали в не слишком многолюдный обеденный зал.

Повесив плащи около закопченного камина, мы уселись за липкий от вина стол. Краем глаза я поймал раздраженный взгляд главаря компании каких-то перегринов, азартно играющих в кости.

— Вина и травы, — нетерпеливо защелкал пальцами Сатурнин и бросил на стол три серебряных денария, — и пожрать.

Спустя пару минут я уже пил белое цикубское вино, а Сатурнин довольно улыбаясь набивал глиняную курительную палочку пахучими измельченными листьями конопли.

— Сказочная вещь, — Гней прикурил от лучины и сделав пару затяжек задержал дыхание.

Он сидел с красной мордой, выпученными глазами и выглядел так забавно, что я невольно улыбнулся.

Сатурнин увидев мою улыбку резко выдохнул и закашлял сквозь смех.

— На, — Гней хлебнув вина подал мне курительную палочку, — это лучшее лекарство от хандры.

Через некоторое время я уже уничтожал куски жаренной свинины изрядно политой рыбным соусом, а Гней с аппетитом ел горячий хлеб с копченым салом.

— В общем переоделся я матроной, — Сатурнин вытер руки о тунику и изобразил как он обмахивается веером, — и вместе с толпой женщин пробрался в сад, где проходили мистерии весталок. Фламин осел, так и не понял, что в овчарню пробрался волк.

Гней замер с хитрой улыбкой, дразня меня своим молчанием.

 

— Ну, — спросил я, жуя сочный кусок, — а дальше?

Сатурнин сделал большой глоток вина и смачно рыгнул.

— В общем уединился я с ней в сторонке, — Гней встал и имитируя совокупление продолжил, — и сделал из святого места лупанарий.

— Лупанарий, — повторял Сатурнин дергая тазом, — лупанарий.

Ковыряясь в зубах тонкой зубочисткой, я смотрел, как мой друг с упоением рассказывает о том, как он совокуплялся с весталкой.

— Ты в курсе, — выбросив зубочистку в полыхающий камин спросил я, — что если все вскроется ее закопают живьем?

— Пустяки, это не мои проблемы, если весталка слаба на передок — Сатурнин задрал голову и залпом осушив кувшин с вином продолжил, — Венера над женщиной имеет большую власть чем Веста.

— Ну что, — Гней сладострастно улыбнулся, — приступим к десерту.

— Сегодня не хочу, — ответил я и отхлебнул вина.

Мне было так хорошо и спокойно около горящего камина, что уходить даже к экзотическим жрицам любви не хотелось.

— Все нормально, друг, — поднял ладонь Сатурнин, — я плачу.

Закинув в рот кусок лепешки, я посмотрел на своего друга, с которым брал штурмом Карфаген и Нуманцию, бился с нумидийцами и пиратами. Он изменился. Заплыл жирком и утратил задорный блеск своих голубых глаз.

— Извини друг, — я взял кружку с липкого стола, — но сегодня нет настроения.

— Ну как знаешь, — Сатурнин позвал молодого раба из Испании, стоявшего с большим железным чаном и охапкой гусиных перьев.

— Бхакххх, — мутная вонючая струя вырвалась из глотки Гнея в железный чан, который держал раб.

Раб подал еще одно перо и Сатурнин запихал его себе глубоко в горло.

— Бхакххх, — опять выблевался Гней.

Опустошив желудок, Сатурнин вытер руки о волосы раба и прополоскал рот вином.

Моему другу повезло больше чем мне. Удача была на его стороне не потому, что он выходец из обеспеченного плебейского рода промышлявшего работорговлей. Деньги здесь не главное. Сатурнин не обладал таким честолюбием как я и мои предки. Над ним и его родом не висела печать поражения и проклятье нищеты. Гней Клодий Сатурнин вошел на Марсово поле и был записан в трибу чистым как свежий пергамент. Его задачей в этой жизни было не слишком испачкаться и он ее успешно выполнял. Его загулы со шлюхами тут не в счет. Если все пойдет своим чередом, то когда его труп поставят к траурной стене, а диктор зачитает хвалебную эпитафию за 5 динариев, в окружении актеров с масками предков рода Клодиев, никто из римлян не скажет хулительных слов.

Почувствовав мой взгляд Гней поднял голову и посмотрел мне в глаза. На его лбу выступили капли пота, а кудрявые светлые волосы слиплись. Его сыновья, которых я обучал три раза в неделю искусству боя на мечах, смуглые и черноглазые, совсем не походили на Сатурнина. Хотя, о чем это я. Он признал их, и они теперь Клодии.

— А помнишь, опцион, — спросил меня Гней, — как мы резали краснозадых?

— Да, брат, — я криво ухмыльнулся, — и черномазых, и белобрысых.

Сатурнин придвинул табуретку ближе. Он схватил меня обоими руками за затылок и приложив свой лоб к моему тихо запел.

— Становись в строй, — начал петь маршевую песню нашего легиона Гней, — легион идет в поход.

— Четвертый легион врагам покоя не дает, — подхватил я, — пуниец ты иль грек, четвертый легион расколет тебе череп как орех.

Мы еще некоторое время пели песню под неодобрительные взгляды посетителей лупанария. Наконец Сатурнин вскочил, вытянув правую руку отдал приветствие легионера и развернувшись направился в комнаты для любовных утех.

Когда мой друг удалился я вздохнул и задумался. Прошлое всегда было неотъемлемой частью моих мыслей, особенно когда я был сыт и сидел в тепле. Раньше я был полон сил, был заточен на победу как пилум. Бросок и тяжелое копье с длинным сверкающим наконечником летит по дуге пробивая насквозь щит врага, впивается в его тело. Моя жизнь должна была быть такой же. Я должен был лететь как пилум к славе. Я был обязан намертво вцепиться в нее и прославить наш род. После моих подвигов в трибе должны были забыть о виновнике поражения в битве при Каннах. И вот я иду в чистой тоге, с золотым венком на голове. Соседи смотрят на меня и перешептываются. Отец воздает хвалу Юпитеру и Марсу… Но все пошло не так. Теперь я простой гражданин, которому за 30. Последний из рода Теренциев перебивается нерегулярными заработками в сфере охраны жирных тел и не слишком дорогого имущества торгашей. Я имею работу лишь потому, что услуги ликторов и гладиаторов последнее время выросли в цене.

Раб подкинул дров в камин и поленья весело затрещали. Проливной дождь за окном лупанария добавлял контрастности, и я чувствовал себя почти счастливым. Облокотившись на спинку стула, я закрыл глаза. Голова сразу закружилась, но это не помешало мне окунуться в воспоминания о далекой войне.

——————————————————————

— Круг, строимся в круг, — закричал опцион нашей центурии Кезон Вителлий Сцевола и тут же с силой засвистел в свисток, — бегом.

Полторы сотни гастатов, в том числе и я, а также около пятидесяти велитов были отправлены трибуном на разведку местности прилегающей к Карфагену. Наш отряд успел пройти лишь около трех миль, но по-видимому мы оказались не в том месте или не в то время. Холмы вокруг нас покрылись конницей. Самое интересное, что кавалерия была нумидийской. Забавно, ведь политические разногласия между нумидийскими кочевниками и карфагенскими торгашами послужили предлогом для того, чтобы раз и навсегда покончить с Карфагеном.

— Командир, — обратился я к опциону, — это же союзники Рима.

Велиты бежали в наш круг что есть силы. Один из них запнулся и упав снова вскочил, заметно прихрамывая.

— Это варвары, Нерва, — Сцевола сплюнул, — им насрать, мы для них не более чем добыча.

Сглотнув от волнения, я отметил, что во рту у меня было сухо как в пустыне. Хромой велит пытался добавить темп, но все еще был слишком далеко чтобы спастись. Нумидийский, черный как смоль всадник, в цветастой чалме наклонился и махнул кривой саблей. Голова в кожаной шапочке чуть подпрыгнула, разбрызгивая кровь. Безголовый велит пробежал еще около десяти локтей и лишь потом упал в пожухлую траву.

Раскрасневшиеся, потные и напуганные легкие пехотинцы вбегали внутрь нашего строя. Для легкой пехоты нет ничего ужасней, когда на нее охотится кавалерия.

— Сомкнуть щиты, — скомандовал опцион, — пилумы готовь.

Строй легионеров зашевелился, готовя смертоносное оружие, с помощью которого можно уничтожить даже слона, да что там, самого трехголового цербера, охраняющего царство мертвых.

Конница врага была уже в 60 футах от наших щитов, а с холмов уже бежала пехота пунов. Наконец опцион пронзительно засвистел в свисток и по рядам прошелся крик.

— Барра, — закричали все как один и в конницу врага полетели двухметровые тяжелые копья – гордость римских легионов.

Пилумы пробивают всю известную цивилизованному миру броню. Любой самый тяжелый щит не устоит против металлического наконечника длинной в два локтя. При попадании в цель наконечник сгибается и даже если противник жив, его щит уже будет бесполезен, так как пилум застревает в нем намертво.

Боевые порядки нумидийцев были мгновенно нарушены. Первая линия конницы погибла, а вторая замешкалась и повернула назад. Как следствие, мощный удар, который должен был разметать наши боевые порядки у нумидийцев не вышел. Мой пилум попал вражеской лошади прямо в голову. Острый наконечник пробил череп животного и вошел в плоть почти полностью. Всадника в чалме и серой тунике выбросило вперед. Он подкатился практически к моим ногам. Нумидиец быстро сел на колени пытаясь нашарить саблю. Он искоса, бешеными глазами посмотрел на наш строй. В них сверкнула ненависть и досада. Эти варвары своих лошадей и верблюдов любили больше чем жен. Хотя если посмотреть на нумидийку вблизи, то начинаешь понимать пристрастия этих пожирателей нечистот к своим вьючным животным, одновременно удивляясь, что их дети появляются не с лошадиными мордами и без горбов.

Опять раздался свист.

— Барра, — закричал третий ряд гастатов, кинув свои пилумы.

— Держать строй, — скомандовал опцион.

Некоторые, самые горячие легионеры пытались выбежать и добить раненых всадников, которые валялись у нас практически под ногами. Но товарищи удерживали каждого впереди стоящего легионера за ремень. Строй нельзя было нарушать, так как на нас двигалась вторая волна пехоты. Велиты находившиеся внутри круга, без команды начали обстреливать приближавшихся врагов легкими дротиками и свинцовыми шариками, которые выстреливали из пращей.

По моим прикидкам нас окружило не менее пяти сотен врагов. Я уже слышал их воинственные крики, понимая, что мой первый бой может стать последним.

Лавина вражеской пехоты неуклонно приближалась. Они кричали во всю глотку пытаясь воодушевить себя и деморализовать нас. Это был разномастный сброд. Скорее всего деревенщина с окрестностей. Они понадеялись на свое численное превосходство и на нумидийскую конницу, глупцы.

— Держать строй, — еще раз скомандовал опцион Сцевола.

Он стоял от меня справа. Высокий матерый вояка лет 35. Сломанный нос, высокие скулы и тонкие губы выдавали в нем настырного бойца. Ходили слухи, что вскоре он должен стать центурионом.

Не удержавшись, я взглянул назад. Мой товарищ держал мой поясной ремень и пот струился у него из-под шлема, а глаза блестели как у лихорадочного больного. Велиты нервно швыряли дротики и стреляли из пращей. Некоторые схватили пики и приготовились к бою. Если до них дойдет резня ни один легковооруженный не выживет. Бездоспешному и не имеющему щита воину не уцелеть в рукопашной. Иногда раздавался стук. Пуны обстреливали нас из пращей, но римские, почти ростовые щиты, дарили нам безопасность. Черепаху применять не было смысла, ведь скоро будет резня.

— Аааа, — кто-то в центре круга закричал.

Но мне было уже не до этого. 70 футов. Враги бежали на нас. Их глаза сверкали ненавистью, а рты были оскалены как у диких собак. 50 футов. С наших рядов полетели последние запасы пилумов. Бежавший прямо на меня смуглый, атлетично сложенный боец в грязном платке получил удар пилума прямо в грудь. Весь наконечник копья вошел в его тело. Древко сразу согнулось влево. Труп швырнуло назад, но тут же появились другие и перепрыгивая через мертвых бежали на нас. В их руках сверкали короткие сабли, пики, топоры. 30 футов. Их лица ужасны. Они жаждут мести за убитых. В их глазах смерть.

— Барра! — закричал Сцевола.

— Барра! — подхватили я и остальные.

Все. Удар сотряс наши ряды. По римским щитам загрохотало железо. Вопли стояли повсюду. Началась пляска смерти.

Не глядя на врага, который был передо мной, я быстро, снизу-вверх, нанес колющий удар в подмышечную область пуну, который схватился за круглый щит Сцеволы. Раненый пуниец вздрогнул и тут же, получив от опциона короткий удар в лицо мечом, упал. Две пары рук попытались вырвать щит и у меня. Быстро открывшись я нанес резкий укол в шею чернокожему варвару. Он охнул и упал на колени схватившись за горло, как будто пытаясь закрыть пробитую артерию руками. Из-под его ладоней заструилась алая кровь.

В дюйме от моего лица пролетело копье. Сзади кто-то застонал и я понял, что теперь меня никто не прикрывает. Моего напарника, который держал меня, больше нет.

Еще удар в мой щит. Не обращая внимание на противника, который был напротив меня, я опять ударил того что справа. Так нас учили. Бей бокового, а о недруге напротив позаботится товарищ. Есть. Острие моего гладия угодило точно в печень врага, который крушил щит опциона.

«Клинок в печень, никто не вечен», — подумал я со злрадством.

Несмотря на потери, враги упорно напирали на нас. Мы же пятились, но держали строй. Это был наш единственный шанс. Если строй прорвут, то перебьют всех нас по одиночке. Легионер не силен в поединке один на один. Солдаты Республики побеждают своим единством и дисциплиной. По большому счету любой галл побьет римлянина. Но сотня римлян, вставших в строй, уничтожат тысячу галлов. Мой щит зацепили топором и потянули вниз. Быстро присев я дал возможность двум велитам кинуть дротики. Есть. Мой щит опять легок. Вскочив я ударил верхней кромкой щита в челюсть нападающему на меня с топором пунийцу и тут же уколол его в живот. Есть.

Рядом послышался вскрик — опцион Сцевола упал на колено. Вся его кольчуга была в крови. Велиты его тут же оттащили в центр круга, а место опциона занял следующий легионер.

— Барра! — закричал я, ударив гладием впереди стоящего врага.

— Барра! — вскрикивают находящиеся рядом легионеры. Варвары начинаю выдыхаться, но и наши силы на исходе.

Выдохнув я быстро ударил нижней кромкой щита в живот впереди стоящего смуглого бойца с саблей и маленьким узорчатым щитом. Он чуть наклонился и стал ловит ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Короткий укол в лицо. Острие гладия проходит лицевые кости как масло.

— Барра! — кричу я и бью врага справа наотмашь, отрубая ему половину уха.

— Акхх, — закричал смуглый варвар, наскочив брюхом на мой гладий.

С выпученными глазами и пеной у рта он повис на моем мече, мертвой хваткой вцепившись в мою руку. Несколько врагов потянули в сторону мой щит и сильный удар в голову опрокинул меня навзничь. В моих ушах шум, а в глазах звезды. Лицо варвара в дюйме от моего. Его глаза смотрели на меня тусклым, умирающим взором.

Несколько пунийцев в хороших доспехах ворвались в центр и начали биться с легкой пехотой.

«Это конец. Нужно что-то делать», — пролетело в голове лихорадочная мысль.

Отпихнув труп в сторону, я вскочил на ноги. Щит валялся недалеко, но времени поднять его у меня уже не было. Пунийцы бежали на меня с горящими от ярости глазами. Они понимали, что наш строй прорван и победа не за горами. Уклонившись от рубящего удара длинным палашом, я наотмашь полоснул мечом первого варвара. Гладий разрезал его плоть, но я уже был занят другим врагом. Тело двигалось само по себе. Все как на тренировках. Мозг только фиксировал оконченные движения и траекторию полета моего клинка.

Легионеры смогли сомкнуть строй, но с пол дюжины варваров уже ворвались в круг и убивали вопящих велитов. Еще взмах. Кисть с зажатым топориком отлетела в сторону. Варвар дико закричал, схватившись за обрубок своей руки, из которого брызнула кровь. Мою спину обожгла боль. Быстро развернувшись, я левой рукой схватил врага за грудки и ударом гладия снизу полоснул ему между ног. Даже сквозь рев битвы был слышен визг кастрата.

Кровь бурлила в моем теле, а уши и лицо жгло точно огнем. Спина становилась мокрой от крови и пота. Последние трое пунийцев в дорогих доспехах убивали велитов как волки овец. Они вот-вот могли покончить с застрельщиками и ударить легионерам в спину. Быстро сократив дистанцию я точным ударом рассек затылок пунийского воина. Его голова наклонилась вниз. Показались шейные позвонки. Хлынула кровь заливая трупы и римлян, и варваров. Еще один пуниец в доспехах и с круглым щитом завалился на спину. В его лице торчал дротик. Последний враг ворвавшийся в круг сделал размашистое движение длинным мечом, похожим на кавалерийскую спату. Это был не пуниец, а скорее эллин, возможно спартанец. Рядом стоящий велит упал, схватившись за вскрытое горло из которого толчками била кровь. Быстро оценив ситуацию, я поднял с земли пилум и со всего маха кинул в эллина. С десяти футов промазать было сложно, а уклониться смог бы лишь Меркурий. Пилум пробил и щит, и доспехи эллина, который по-видимому был наемником-профессионалом. Велиты тут же бросились с кинжалами и пиками добивать раненых пунийцев. Того варвара, которому я отрубил кисть, два велита повалили на землю и перерезали глотку. Быстро приблизившись к мертвому эллину, я тремя ударами отсек его голову.

— Барра, — крикнул я и швырнул ее через строй в гущу врагов.

— Барра, барра, — то тут, то там закричали легионеры.

Пунийцы стали отступать. Мы оказались им не по зубам. Слава Юпитеру и Марсу.

———————————————————————

— Уважаемый, — напротив меня за столом сидел незнакомец и тряс стакан с игральными костями, — не желаете ли развлечься игрой в кости.

«Барра, барра», — звучало в моей голове.

Перед глазами стояла сцена убийства раненых пунов. Велит прижимал спину пунийца коленом, а два других скалясь резали горло кинжалами. Кровь лилась с пунийца как со свиньи. Опцион Сцевола лежал на спине и его серые мертвые глаза смотрели в чистое африканское небо.

— Так господин желает испытать судьбу, — бородатый незнакомец не унимался.

— Благодарю, — ответил я и выпил вина из кружки, — мой ответ нет.

— Гражданин боится, — бородатый брезгливо скривил губы, — что грации написают ему на лицо?

Услышав дерзкую остроту бородатого, компания из трех крепышей, эмиссаром которой был бородач, громко захохотала. Мне было так хорошо и уютно сидеть в тепле, что ввязываться в драку я категорически не хотел. Проигнорировав дерзость головореза, я уставился в огонь камина, продолжая потягивать вино.

Перед моими глазами стояли картины того боя с пунийцами. Мы тогда потеряли 27 велитов и 38 легионеров, в том числе Сцеволу. После этого боя примипил легиона назначил меня опционом и поблагодарил перед строем. Хвала Марсу и Юпитеру Капитолийскому отец узнал о моем подвиге и заказал праздничный обед в честь своего сына. Поговаривали, что он плакал от счастья.

«Бедный старик. Я скучаю по тебе», — подумал я об отце и мои глаза увлажнились.

— А я знаю тебя, — мои размышления прервал грубый голос лысого высокого громилы, беспардонно подсевшего за мой стол.

Теперь напротив меня сидели два головореза, которые явно нарывались. За другим столом сидели еще трое крепких мужчин с душами, темными как подземелье Плутона.

Странно что моя бедная одежда привлекла внимание негодяев, а гладий не отпугнул. Что им нужно от вооруженного ветерана? Навар явно не окупит тех проблем, которые я могу доставить.

— Ты Теренций Нерва, — продолжал лысый здоровяк, издевательски ухмыляясь, — опцион из 4 легиона.

«Что надо этим проходимцам от меня, простого гражданина, не отягощенного ни должностью, ни деньгами, ни популярностью», — мысли копошились в моей голове как змеи в яме.

— Говорят, именно твой предок сгубил нашу армию в битве при Каннах, — вставил в разговор свои пять ассов бородатый и мерзко хихикнув подмигнул лысому.

«Кому я перешел дорогу? У меня нет врагов в Риме», — незаметно положив на рукоять меча правую ладонь, я пытался понять, кто же на меня имеет зуб.

Вся пятерка негодяев была вооружена длинными кинжалами и еще чем-то серьезным, а у лысого за поясом была видна спата.

— Да говорят, консул Варрон перед битвой отсасывал у Ганнибала, — влез в разговор еще один бандит сидевший за другим столом, но явно был связан с теми, кто пытался спровоцировать меня.

Все бандиты громко захохотали.

Расклад был не в мою пользу. Пятеро вооруженных головорезов против одного.

— Клянусь Юпитером, — раздался вдруг удивленный голос Сатурнина, который видимо уже пресытился дарами Венеры, — Нерва предпочел обществу прекрасных нимф общение с какими-то перегринами.

Негодяи, беседовавшие со мной, повернулись от неожиданности, отреагировав на появление моего друга.

«Пора. Другого шанса не будет», — подумал я, резко выхватив гладий.

Мой меч сделав короткую петлю рубанул по горлу лысому громиле. Мелькнули удивленные глаза головореза, у которого под подбородком образовалась еще одна пасть. Бородатый очень быстро сориентировался и выбросил правую руку с длинным кинжалом. Он целился мне в лицо. С низу вверх я отбил выпад негодяя. Лезвие моего заточенного меча ударило владельцу кинжала по пальцам. Короткий клинок вместе с отрубленными пальцами взлетел вверх. Бородатое лицо бандита скривилось от боли и досады. Следующим движением гладия, сверху вниз, я ударил своего недруга по голове. Мой меч зашел в левую височную область бородача как в кочан капусты. Кровь полетела веером на грязную посуду, расставленную на столе. После быстрого убийства самых настырных негодяев, я тут же уклонился от деревянного табурета, который бросил в меня один из бандитов сидевший за соседним столом. Табурет ударившись о каменную кладку разлетелся в куски. Пятерка наемных убийц (в том, что меня заказали я уже не сомневался) похудевшая на две боеспособных единицы пошла в атаку. Двое кинулись на меня. Один, крепкий коротко стриженный кельтибер, с татуировкой на горле держал в правой руке небольшой топорик, а в левой кривой сапожный нож. Другой был похож на грека. Его черная курчавая борода была аккуратно стрижена, а в черных цепких глазах сверкнула ненависть и досада. В обоих руках грек держал длинные кинжалы восточной работы. Третий, последний бандит, бросился с дубиной, усеянной шипами на моего друга Гнея Клодия Сатурнина. Забавно, ведь мой богатый и распутный товарищ брал меня с собой в интересах личной безопасности.

Быстро намотав на левую руку шерстяной плащ, я пнул под ноги наступающим на меня убийцам стол, за которым так мило провел несколько часов. Кельтибер запнувшись о труп бородатого чуть замешкался и на секунду я остался с греком один на один. Эллин сделал два быстрых удара кинжалами. Его правый клинок увяз в складках моего плаща, которым я обмотал левое предплечье, а гарда левого кинжала была блокирована моим мечом. Оскаленная пасть грека оказалась в нескольких дюймах от моего лица. Чуть отклонившись назад, я что было сил ударил его лбом в горбатую переносицу. Выпустив оружие, эллин упал назад, сделав кульбит через перевернутый стол.

Не успели сандалии грека мелькнуть подкованными подошвами, как на меня накинулся кельтибер. Лезвие его топорика мелькнуло в лучах пламени камина. Быстро вскинув обмотанную плащом руку, я принял рубящий удар на нее. Предплечье левой руки пронзила боль и она онемела. Топор испанца прошел по касательной, но даже через плащ он нанес мне серьезный урон. Возможно даже перелом. Понимая, что надо рисковать, я сделал быстрый под шаг и колющим ударом снизу загнал гладий по рукоятку в левый бок кельтибера. Испанец повис на мне и затрясся как лист на ветру. На меня пахнуло грязным телом, луком и дешевым вином.

«Ты не в моем вкусе», — с иронизировал я, оттолкнув агонизирующий труп и готовясь убивать следующих работников ножа и топора. Но ни грека, ни владельца дубины с устрашающими шипами уже не было, только входная дверь скрипела петлями, да клиенты лупанария, шурша туниками, робко показывая свои головы из-под столов.

Утерев с лица пот и кровь плащом, я посмотрел на Сатурнина, вернее на то что от него осталось. Увесистая дубина со стальными шипами делает из человека фарш.

Переступив через лужу крови на трясущихся ногах, я подошел к телу Гнея Клодия. Он лежал в коридоре, в луже собственной крови. Его руки были изломаны, а из деформированных предплечий торчали белые кости. Когда его били дубиной он видимо пытался закрыться руками. Лицо было сплошной кровавой раной. Череп был проломлен до мозга. Прикрыв туникой мертвеца его оголившийся пах, я присел рядом с трупом Сатурнина. Прислонясь спиной к забрызганной кровью стене, я задумался.

«Бедняга Сатурнин, у тебя совсем не было шансов. Это я виноват. Прости меня, друг», — горестная мысль стала сверлить мозг.

Гней Клодий прошел со мной всю Третью Пуническую и погиб от рук разбойников в дешевом лупанарии.

— Убийца, — закричала горбатая карлица проститутка, выскочившая в коридор из своей комнаты, — убийца.

— Держите его, — крикнул не понятно откуда взявшийся привратник. В руках у него я заметил длинную кавалерийскую пику.

Встав, я поднял вверх левую руку.

— Квириты, — громко декламировал я, — на меня и моего друга напали разбойники.

Когда я начал речь, в обеденном зале скопилось уже несколько десятков человек. Клиенты, проститутки, рабы с интересом осматривали место схватки.

— Моего друга, лежащего здесь зовут Гней Клодий Сатурнин. Он принадлежит к уважаемому на Авентине роду Клодиев, — я показал острием гладия на обезображенный труп своего товарища, — прошу хозяина заведения отнести труп родственникам убитого, так как я сам ранен и мне нужна помощь эскулапа.

Люди молча слушали мою речь, а некоторые уже пошли заниматься своими делами.

— Никуда ты не пойдешь, убийца, — привратник угрожающе поднял пику, — ты останешься здесь до прихода эдилов фабианской трибы, а потом тебя потащат на суд к претору перегринов.

Меня стала раздражать подобная несправедливость, которая, однако, не противоречила Законам XII таблиц.

— Я убил трех головорезов быстрее, чем кончают твои уродливые проститутки, — я указал гладием на трупы бандитов, — и я, Марк Теренций Нерва, внучатый племянник консула Гая Теренция Варрона, опцион 4 Африканского легиона, очень сомневаюсь, что какой-то не мытый член педераста сможет меня остановить, даже если у него в руках пика.

Подняв меч, я пристально посмотрел в глаза привратнику. После моей речи его глаза забегали, а боевой пыл угас. Чуть помедлив он отошел в сторону и я, не убирая в ножны гладий, вышел во двор.

Свежий декабрьский воздух ночного Рима ударил в голову. Только теперь мне стало понятно, насколько же я был близок к лодке Харона.

«Хвала Марсу, я еще на что-то годен», — подумал я, поцеловав испачканное в крови и внутренностях лезвие своего гладия.

Вдруг рядом я почувствовал движение. Мне послышались звуки, как будто кто-то ногтями царапает металл. Сердце опять застучало, а рука сама собой перехватила меч поудобнее. Но это были не разбойники и не эдилы. Всмотревшись, я наконец разглядел мальчика-раба, сидящего на завалинке. Он руками доставал из металлического чана блевотину посетителей лупанария и с жадностью ее поедал, смачно облизывая пальцы.

 

Глава II. Колесо Фортуны

 

— Вы, опцион Марк Теренций Нерва, сын центуриона Гая Теренция Севера, внучатый племянник консула Гая Теренция Варрона? — хриплым голосом спросил меня судья.

Претор перегринов, тучный патриций лет 50, в белой тоге с красной всаднической каймой, сидел в курульном кресле и смотрел на меня, как легионер на торгующегося маркитанта.

«Мда, закат фамилии Теренциев на лицо. Консул дед, центурион отец, сын кутила, внуку не хватило», — пронеслось в моей голове.

— Да, магистрат, — я встал и положил руку на рукоять гладия, — это я.

От моего привычного движения два ликтора, стоящие по бокам от претора занервничали. Что поделаешь, обычаи Рима — они священны. Хотя даже если бы претор был вне городской черты, то и четверо телохранителей ничего не смогли бы сделать со мной, если вдруг мне придет в голову мысль погадать на ливере судьи. Их фасции с сакральными топориками могли в наше время испугать лишь детей, да и то тех, которые еще пьют молоко матрон.

— А вам известно, гражданин, — судья нахмурился, — что на суд нельзя приходить вооруженным?

— Я почти безоружен, — улыбка пробежала на моем лице, — обычно у меня кольчуга, гладий, спата и пилум.

От моей дерзости претор еще больше нахмурился.

— Разоружить его, — отдал приказ судья своим ликторам.

Я все также стоял издевательски ухмыляясь, наблюдая за тем, как ликторы переглянувшись направились ко мне, неуверенно перехватив свои фасции.

«Клиторы греческих проституток», — мысленно обозвал я телохранителей.

Этих трусливых членососов набирали из вольноотпущенников и назначали заработок выше, чем добыча легионера после удачной компании.

— Что вы топчетесь, как рогоносец у спальни жены, — выкрикнул струхнувшим ликторам раздраженный претор, — взять его!

Обычно на суде так, как я себя не ведут. Но в последнее время я был сам не свой. Гибель Сатурнина совсем выбила меня из колеи, а придирчивость судьи меня просто взбесила. Претор решил показать свою власть и унизить меня, отобрав оружие.

«Ну уж нет. Мой гладий они возьмут лишь с трупа. Тупые ослы», — яростная мысль опалила мозг как всполох огня.

Моя рука все еще лежала на рукояти меча, а он сам был в ножнах. Но опытный боец, увидев положение моей кисти, сразу бы понял — я достану клинок меньше чем за половину секунды.

Ликторы стали обходить меня с флангов. Я же все стоял в прежней, надменной позе. Последнему потомку рода Теренциев уже не чего терять в мире живых. Может, в царстве Плутона мне повезет больше.

— Слава великому Риму, Квирину и Юпитеру, — раздался за спиной звучный голос, — оставьте гладий этому славному легионеру. Это единственное, что получил ветеран за свои подвиги в Африке. Вот она — справедливость патрициев.

В открытый дворик двухэтажного дома, где меня должны были осудить за убийство, зашел высокий мужчина в скромном сером плаще. Его сопровождала вооруженная охрана и толпа просителей и нищих.

— Какие фурии привели тебя сюда, Тиберий Семпроний Грах, народный трибун? — выкрикнул претор, и его рожа стала кислой, как будто он хлебнул кружку гарума, разбавленного мочой.

— Я защитник плебеев, — Гракх сел на услужливо подставленный ему табурет, — и слышал, что ты творишь неправый суд. Обижаешь ветерана, который лил свою кровь за Рим.

— Этот ветеран пришел на суд с оружием, — заворчал претор жестом отзывая ликторов, — и я еще его не осудил.

— Мы все с оружием, магистрат, — Гракх откинул полы плаща, показав на поясе длинный кинжал, — кто защитит простых людей, если не они сами? Может ты или другие патриции?

— Трибун, клянусь Юпитером, — претор начал раздражаться, — ты пришел мне мешать?

— Нет, что ты, — Гракх улыбнулся, — просто этот ветеран, — трибун кивнул в мою сторону, — не виновен и если твой приговор будет обвинительным, то мое вето не заставит себя долго ждать.

В толпе сопровождающих народного трибуна зашептались и одобрительно закивали.

— Мы, граждане великого Рима, плебеи волею судьбы, — Гракх встал и начал свою речь, — проливаем кровь за отечество, спасаем Республику раз за разом, но сами живем в нужде.

Претор вздохнул с досадой, и, подперев подбородок кулаком, приготовился слушать плебейского защитника, которого злые духи, не иначе, привели на преторское судилище.

— Бывшие рабы и проститутки — продолжал декламировать Гракх, — зарабатывают больше, чем прославленные ветераны. Даже варвар живет лучше плебея, если пляшет под дудку сената и нобилей.

— Заклинаю Янусом, — магистрат не выдержал, — Марк Теренций Нерва не виновен.

Претор, ударив молотком стол, встал, и махнув ликторам, направился в дом. Толпа, окружающая Гракха, зааплодировала, а люди стали подходить ко мне с поздравлениями и хлопать по плечу.

— Рад видеть тебя, Марк Теренций Нерва, — Гракх протянул мне руку для приветствия, — мы не встречались с тобой со времен взятия Нуманции.

Я молча пожал жилистое предплечье народного трибуна. Жизнь научила меня тому, что «долг платежом страшен», а в случайное появление защитника плебеев на судилище, я верил примерно так же, как в девственность шлюхи из портового лупанария.

Гракх же смотрел мне в глаза и улыбался.

— Ты все правильно понял, — трибун смерил меня оценивающим взглядом, — мне нужны верные, проверенные люди из плебейского сословия.

— Продолжай, — я скрестил руки на груди отпустив наконец рукоять меча.

— Пойдем ко мне, — моя мать распорядилась накрыть сытный обед, — там и поговорим.

Через некоторое время, мы с Тиберием Семпронием Гракхом уже возлежали за длинным столом, накрытым в его скромном доме на окраине Авентина.

— Как ты видишь свое будущее, Нерва, — Гракх положил в рот кусок белого хлеба с тонким ломтиком копченого сала, — не устал еще охранять добро и тела толстосумов и шляться по тавернам?

Пригубив вина, я обмакнул хлебную корку в оливковое масло и стал медленно жевать, как бы давая себе время подумать с ответом.

— Неужели тебя устраивает такая жизнь, — продолжал Гракх, — безусловно, бедность не порок. Да я и сам не богат.

Гракх широким жестом руки показал лаконичную обстановку своего жилища.

Я молча ждал его предложения, все шло к этому.

«Он хочет, чтобы я стал его сторонником. Иначе зачем все это», — думал я медленно жуя нехитрую снедь.

Гракх на некоторое время сам замолчал и задумался. Его высокий лоб покрылся морщинами, хотя плебейскому трибуну только-только исполнилось 30.

— Знаешь, что я понял, когда рыл рвы вокруг Нуманции, — Гракх пристально посмотрел мне в глаза, — главное не честь рода и ни собственная слава.

— А что же тогда, — я начал раздражаться, — только не говори мне о том, что главное это величие Рима. Мы не под стенами Карфагена, так что не утруждай себя дешевой демагогией.

Гракх громко засмеялся, показав крупные белые зубы.

— Понятно почему ты так и ходил в опционах, — трибун вытер руки о серое полотенце и налив вина мне и себе продолжил.

— Ты видел, как живут простые римляне, — его голос изменился, в нем почувствовалась беспросветная тоска, — мы покорили пол мира, а живем хуже варваров. Греки смеются над нами. Перегрины заполонили улицы Рима. Всюду беззаконие, коррупция, взятки.

— Так всегда было, — я начал откровенно тяготиться обществом идеалиста, — еще с тех времен, когда Ромула призвал к себе Марс.

После моих слов о вознесении Ромула Гракх опять засмеялся и с интересом уставился на меня.

— Нерва, — в глазах трибуна запрыгали озорные искры, — ну ты же взрослый человек. Ты серьезно веришь в то, что Ромула взял к себе Марс? Прямо на заседании сената?

Мне не понравилось то, как со мной разговаривает этот молодой выскочка. Он хоть и лил кровь варваров в Испании, но в разы меньше чем я.

— Да, — резко бросил я, — Ромула призвал к себе Марс!

— Друг, — в голосе Гракха опять почувствовалась тоска, — Ромула убили сенаторы, разрезали на куски и вынесли под своими тогами, рассказав всем эту небылицу про вознесение.

— Глупости, — не сдавался я, — зачем им идти на такое безрассудство, да еще и навлекать на себя проклятие богов.

Гракх плеснул еще вина и тут же сделал несколько жадных глотков. Было заметно, что он уже пьян, хотя его речь все еще была четкой и внятной.

— Понимаешь, — народный трибун облизнул губы и уставился в выложенный мозаикой пол, — Ромул был рексом и как любой единоличный правитель поддерживал простых людей и ограничивал аппетиты знати. Поэтому и погиб, а как только необузданный основатель вечного города отправился кормить червей, на его место поставили кроткого Нуму Помпилия.

Гракх замолчал и в обеденном зале повисла тишина. Только дождь барабанил по крыше уложенной черепицей, да жаровня чуть дымя давала некоторую толику тепла в сырой холодной комнате.

— Я хочу предложить тебе магистратуру эдила, — Гракх посмотрел на меня, как будто оценивал лошадь перед скачками, — естественно не курульного, так что выборы в трибах для этого не понадобятся.

Народный трибун выпил еще и с аппетитом принялся за жареную треску.

— И это, Нерва, — спросил меня трибун с набитым ртом, — расскажи мне, что же в конце концов произошло той ночью в этом злополучном лупанарии.

Вкратце я рассказал всю историю той стычки в злополучной таверне, не особо утруждая себя подробностями.

— Ты уложил троих меньше чем за минуту, — бровь Гракха удивленно поднялась, — клянусь Марсом, ты состоишь у Харона на жаловании.

Народного трибуна впечатлил мой скупой рассказ о недавней стычке в борделе. У Гракха даже взгляд изменился. Его глаза заблестели, как у ланисты, который приобрел за дешево хорошего бойца.

— Сколько ты убил людей в своей жизни? — спросил меня трибун сощурившись, — Ну хотя бы примерно, и вообще, откуда у тебя такие навыки?

— Сколько точно убил не знаю, — я лениво закинул в рот миндальный орех, — сотни три, три с половиной, не считая мирных жителей конечно. Ну а навык, навык димахера мне привил мой отец. Кучу динариев потратил на учителей и все, как видишь, не впрок.

— Пью за твоего отца, — Гракх поднял бокал, — это был настоящий римлянин и жаль, что его имени уже нет в списке трибы.

Мы молча выпили красного сладковатого вина, и трибун немного охарактеризовал мои будущие обязанности. Хотя конечно могут быть проблемы с назначением. Ведь мою кандидатуру на должность эдила должны были утвердить в коллегии понтификов. По поводу моих опасений трибун отмахнулся, намекнув на то, что за небольшую мзду, «сборище старых педерастов» (как он выразился) сдаст в аренду под лупанарий даже храм Януса.

— Работа эдила трудна и опасна, — Гракх громко икнул, — так что твой отец потратил деньги не зря. Будешь специализироваться в сфере контроля за богослужениями. Твоего предшественника, кстати, убили при странных обстоятельствах. С недавних пор, на Авентине стали пропадать дети, иногда совсем маленькие. Исчезают, как сам понимаешь, в основном дети плебеев, клиентов и перегринов, т.е. из свободного сословия. Это раздражает людей. Они требуют, чтобы я, как их защитник, принял меры. Сенату, консулам и преторам как обычно плевать.

— А кому понадобились дети, — я съел еще кусок рыбного филе и понял, что объелся, — ведь в Риме нет голода?

— Трупы младенцев и детей постарше, находят в канализационных стоках, а иногда на берегу Тибра, — сказал Гракх лежа, закинув руки за голову.

Было видно, что трибуна клонит в сон.

— Все трупы обескровлены, — продолжал трибун говорить сонным голосом, — все это похоже на жертвоприношения. Сам понимаешь, законы Рима запрещают такое варварство.

Молодая рабыня, тихо ступая по выложенному мозаикой полу, принесла новых полыхающих углей на большом глиняном подносе, и, аккуратно выложив их в жаровню, тихо удалилась.

«Варварство. Рим запрещает такое варварство», — подумал я, и в который раз вспомнил полыхающий, залитый кровью Карфаген.

———————————————————————

Перед глазами поплыли жуткие картины резни на узких улочках пунийской столицы. Я бегу впереди отряда гастатов. Шлема нет, как и щита. В руках гладий и спата, которую я взял у мертвого варвара. Из узкой двери, прямо на меня, выскакивает седой старик. Его глаза сверкают безумием. У него в руках маленький сапожный нож. Взмах моего меча вскрывает сонную артерию безумца. Хотя кто здесь сошел с ума. Я выбиваю дверь дома ногой и она слетает с петель. Внутри уже горящего здания, в тесной гостиной, в углу сидит женщина. Она прижимает к себе двух маленьких сыновей. Детям нет и трех лет, наверное. Увидев мое окровавленное лицо и мечи в каждой руке, пунийка дико кричит. Она хватает своих детей, прижимает их к себе и убегает в глубь полыхающего дома. Жуткая картина. Дети визжат от страха, а в глазах их матери стоит ужас. Легионеры великого Рима для нее страшней, чем гибель в огне.

—————————————————————-

Рядом раздался храп. Народный трибун наконец уснул, разморенный обильной пищей, вином и многочасовой беседой с новоиспеченным магистратом. Не знаю, что побудило Гракха дать именно мне эту опасную, но почетную и прибыльную должность. Вероятно, колесо Фортуны повернулось в нужную для меня сторону. Но будучи Теренцием до мозга костей, я знал, что иногда колесо Фортуны, очень быстро превращается в ящик Пандоры.

 

Глава III. Больше трупов — меньше бедных

 

После того, как я прошел посвящение на магистратуру эдила в коллегии понтификов и получил от Гракха 20 тысяч сестерциев для найма и содержания себя и своего помощника, я отправился к своему старому знакомому по легиону. Мне был нужен надежный товарищ, для расследования запутанного дела связанного с незаконными жертвоприношениями на Авентине.

Пару слов скажу об обстановке на территории моей трибы. Авентин издревле был беспокойным местом. Многочисленные банды, без конца враждовали между собой, внося хаос в размеренную жизнь Фабианской трибы. Разбойничьи шайки состояли в основном из опустившихся граждан, клиентов знатных фамилий и даже рабов, которые за возможность жить относительно свободной жизнью, платили за это своим господам звонкой монетой. На Авентине функционировало множество храмов, причем сугубо римских было не так много. Трибу заполоняли различные варварские культы, наиболее опасными из которых, по моему мнению, были кельтские и иудейские. Последние действовали открыто и в синагогах собирались потомки Авраама без страха, так как еврейская община была щедра с многочисленным патрицианским семьям. Многие раввины и богатые евреи получали покровительство у таких семей как Антонии, Горации, Тарквинии. Культ друидов же был запрещен, так как считался опасным для устоев Республики. Ходили слухи, что галльские жрецы регулярно приносили человеческие жертвы свои богам-деревьям. Мало того, поймать друидов на месте преступления было сложно, так как кельтские таинства совершались скрытно и многие рабы галльской расы выступали соглядатаями своих жрецов.

Я шел по тесным, кривым улочкам Авентина раздумывая, с чего же начать свое расследование, которое обещало быть сложным и скорее всего опасным. Ни с кельтами, ни с иудеями желающих связываться не было. Галлов боялись за их буйный нрав, а евреев опасались из-за их связей и влияния. Наконец заветная дверь предстала моему взору и я без стука ее распахнул.

— Ба, — послышался голос старого легионного знакомца, — опцион Нерва, наслышан, наслышан.

Переступив порог трехкомнатной инсулы я оказался в объятиях Тита Афрания Магнуса, бывшего сигнифера центурии, где я когда-то служил, мясника, пьяницы и задиры.

Он радушно обнял меня и тут же повел к столу, у которого хлопотала жена и бегали его ребятишки. Дочь лет 8 и сынишка 5 лет отроду. Усадив меня за стол, Магнус дал знак жене, чуть полноватой женщине лет 25, которая быстро увела шумящих малышей.

— Ну рассказывай, Нерва, — Тит разлил вино в кружки и пододвинул тарелку с кусками жареного кролика, — какими судьбами новоиспеченный эдил трибы почтил моих пенатов своим визитом.

Поправив бронзовую табличку с гербом, подтверждающим мои полномочия, я выпил разом половину кружки кислого вина и пытливо оглядел бывшего хранителя значка центурии и сбережений легионеров.

Предо мной сидел плотный 35-ти летний римлянин в серой, аккуратной тунике. В свое время Магнус показал себя стойким и хладнокровным легионером, который лучше умрет, чем бросит значок центурии. Хотя его природная жадность не позволила бы ему оставить врагам все накопления легионеров центурии, которые хранились в сигнуме.

— Не устал еще мясо рубить, — спросил я, старательно жуя крольчатину, — хочу дать тебе достойную работу.

— Сколько? — быстро спросил Магнус и его глаза хищно сверкнули.

— 5 тысяч сестерций до конца следующего года, — ответил я и быстро допив кислятину стукнул кружкой о стол.

— Я согласен, — Тит, не отводя от меня глаз закинул кусок мяса в рот и его мощные челюсти стали молоть хрящи, — кого-то надо убить?

— Отнюдь, — я чуть улыбнулся, — хочу предложить тебе должность моего помощника.

— Ну я и говорю, — криво ухмыльнулся Магнус, — кого-то придется убивать, в нашей трибе по-другому законы блюсти не получится.

——————————————————————

В это же время, в доме Публия Корнелия Сципиона Назики Серапиона, на Палатинском холме, проходит тайная встреча римских оптиматов.

 

За длинным столом, в просторном обеденном зале, возлежал цвет римской аристократии.

По прошествии веков, с момента изгнания последнего рекса Тарквиния Гордого, богатые плебеи и патриции нашли общий язык и сплотившись образовали класс нобилей. У этих вершителей судеб и кормчих великого Рима, было два главных противника — городской плебс и жадность. С первым врагом они боролись успешно, а второму проигрывали, даже не подозревая об этом.

Нищие плебеи, эти жалкие людишки, мнившие себя гражданами, но ничего кроме потомства не имевшие, мешали аристократам спокойно набивать брюхо несметными сокровищами разграбленных стран Ойкумены.

Давно минули те времена, когда плебс мог своим неповиновением и бойкотом военной службы подорвать боеспособность римского войска. Теперь нет необходимости патрициям убеждать чернь взять в руки мечи и вернуться в ряды легионов. Сегодня у Рима нет врагов и Республика не нуждается в крикливых гусях, в которых превратились лидеры плебса. Теперь можно не сравнивать сенат с желудком, который переваривая пищу распределяет по кровеносным сосудам блага простому народу, как несколько веков назад это сделал прозорливый патриций, проведя остроумную, но не слишком честную аналогию.

Сенат уже не желудок и даже не брюхо, а скорее бездна, в которую проваливаются тонны золота, серебра и шелка. Как в свое время поговаривал Марк Порций Катон, умерший вскоре после начала Третьей Пунической войны: «Тот, кто грабит простых людей — заканчивает свою жизнь в колодках. Но обкрадывающий общину — купается в роскоши, почете и славе».

На смену этому знаменитому ненавистнику Карфагена, который до конца своих дней питался луком и хлебом, а его сыновья работали вместе с рабами, пришли совсем иные персоны. Они не желали жить в прежней Республике суровых, простых и храбрых воинов-земледельцев. Нобили стали презирать не замутненность прежних римских порядков, пропитанных чесноком и лаконичной сдержанностью благородной бедности.

Увидев сокровища пунийцев и познакомившись с философией греков, нобили завладели первым и развратились вторым.

Теперь слой аристократов, впитавший в себя как патрицианскую, так и плебейскую кровь богачей, жаждал разделаться с выскочками, которые будоражили умы бедняков своими посулами, подогревая амбиции плебса. Республика честных и простых, как Цинцинат римлян, давно похоронена, а груды награбленных в Сиракузах, Карфагене и Пергаме сокровищ стали ее надгробием. Древние римские боги уже не почитаются образованной и алчной до удовольствий аристократией. Республика, которая оказалась не по зубам диким галлам, честолюбивому Пирру и кровожадному Ганнибалу, была развращена гедонизмом греков и избалована богатством пунийцев.

Публий Корнелий Сципион Назика, прозванный так из-за своего длинного носа, вот уже несколько лет служил Республике в чине верховного понтифика. Приходясь двоюродным братом народному трибуну, Тиберию Семпронию Гракху, Назика ненавидел любимца плебса всеми фибрами своей патрицианской души. Сципион Назика, опытный военный и политик, которому не исполнилось еще и пятидесяти, сверлил взглядом Публия Сатурея, лежащего напротив. Сатурей, плебей по крови, но преданный делу оптиматов, был избран народным трибуном в противовес популяру и демагогу Гракху.

— Так, ты говоришь он решил принять закон о раздаче общественной земли бедным? — спросил верховный понтифик у пьющего дорогое вино Сатурея.

Народный трибун-ренегат энергично закивал головой, не спеша, однако, прекратить дегустацию вина, кувшин которого стоил как месячный заработок чернорабочего.

— Гракх этого обязательно добьется на плебисците, — Сатурей наконец поставил серебряный кубок на стол, — но это, это еще не все.

— По-моему этого больше чем достаточно, — вмешался в разговор Квинт Цецилий Метелл, 57 летний легат плебейских кровей, месяц назад подавивший восстание италийских рабов, — надо приструнить этого выскочку.

— А что потом, — с раздражением выкрикнул лежащий по правую руку от понтифика 50 летний претор, патриций Луций Валерий Флакк, — у меня тысячи югеров в Кампании. Мне что, все отдать?

— Пролетариям тоже надо что-то есть, — проворчал с досадой консул из плебеев, Публий Муций Сцевола, которому недавно исполнилось 43 года, — того и гляди Рим заполыхает.

Лежавшие по обе стороны от консула квесторы Марк Порций Катон, внук того самого, и Квинт Марций Рекс одобрительно закивали после слов своего начальника. Квесторы были относительно молоды, им обоим еще не было и сорока.

— Больше трупов — меньше бедных, — ухмыльнулся легат из патрициев Гней Сервилий Цепион, не так давно распявший в канун своего 55-летия четыре тысячи восставших рабов в Синуэссе, небольшом городишке недалеко от Рима.

— Так ты говоришь, дело аграрным законом не ограничится, — нервным жестом понтифик попросил присутствующих замолчать.

Назика неотрывно сверлил глазами Сатурея. Лидер партии оптиматов всем своим видом показывал, что народный трибун от патрициев не оправдал надежд нобилей.

Публий Сатурей поджал губы и отвел глаза в сторону, не решаясь продолжать.

— Во имя Юпитера, — Луций Валерий Флакк повысил голос, его лицо было красным от злости, — продолжай, трибун!

Десятки глаз уставились на Сатурея. Народный трибун как будто весь съежился. Было видно, что он уже не рад своему священному статусу. Наконец Сатурей вздохнул.

— Гракх хочет образовать комиссию децемвиров, чтобы распорядиться Пергамским наследством, — на одном дыхании проговорил трибун и уткнулся взглядом в пол украшенный цветной мозаикой.

— Это возмутительно, — закричал консул Сцевола.

— Он жаждет царской власти, не иначе, — выкрикнул претор Флакк подняв к потолку указательный палец с крупным перстнем, — мы должны его остановить!

В обеденном зале поднялся галдеж. Оптиматы были возмущены до глубины души тем фактом, что судьбой целого Малоазийского царства, которое якобы было завещано Риму, будет распоряжаться не сенат, а коллегия верных лидеру популяров людей.

Эти люди, аристократы, никогда не испытывавшие нужды, наоборот — всегда купавшиеся в достатке и даже в роскоши ассоциировали себя с Республикой, хотя давно утратили связь с римским народом. Оптиматы были искренне возмущены тем фактом, что Пергам, этот жирный кусок азиатского пирога, пройдет мимо их ртов.

— Во имя фурий, — понтифик сверкнул глазами, — почему ты не использовал свое вето?

Публию Сатурею было горько осознавать, что он не справляется со своей миссией.

— Его постоянно окружает толпа вооруженных сторонников, — ответил Сатурей не поднимая головы, как будто в горьком раздумье, — меня не пустили на плебисцит. Везде у него верные и сочувствующие ему люди. Они есть даже среди ликторов.

— Я введу в Рим свои центурии и раздавлю Гракха как бешеного пса — крикнул Цепион ударив кулаком по столу, — я…

 

— Легионы не могут входить в пределы померия, — перебил легата консул Сцевола, — ты забываешься! Это еще большее святотатство, чем то, что задумал Гракх.

В обеденном зале стало тихо. Оптиматы как будто сами испугались своих мыслей и желаний. Весь фундамент их власти и влияния строился на традициях и римских законах, а не на силе легионов. Армия убивает врагов Рима, но не трогает граждан и не участвует в политической борьбе. Вся легитимность римского управления строится на гражданских принципах республиканского устройства. Если нарушить это исходное начало и вмешать в политический спор армию, то рухнет все.

— Легионов в Риме не будет, — еще раз, громко и четко проговорил консул, — красный плащ следует за тогой, а не наоборот. Я не допущу гражданской войны.

Опять воцарилась тишина. Только плеск воды в фонтане нарушал величие момента.

— Если ты гаруспик, — наконец подал голос понтифик, — то не рассчитывай, что твои руки останутся чистыми.

 

 

Глава IV. Кельты

 

Лес в предместьях Рима, не далеко от Апиевой дороги. 28 января 133 г. до н.э.

 

Раб висел на толстом суку клена, крепко привязанный за руки. Галл слегка мог касаться носками старых сандалий желтой, пожухлой травы. Его запястья были крепко связаны, а все тело вытянулось в струну. На его грязной шее виднелся шрам от клейма хозяина.

— Я не знаю, господин, — шептал допрашиваемый, — я этого не делал.

— Хватит мне врать, — я сжал ладонь в кулак и скорлупа ореха приглушенно хрустнула.

— Понимаешь, раб, — большим пальцем сжатого кулака я ткнул себе в грудь, — я добрый и я эдил Фабианской трибы, но это не значит, что он, — я кивнул в сторону сидящего на высоких корнях дуба и явно скучающего Тита Магнуса, — не будет пытать тебя с изощренностью старого легионера.

— Тит, — обратился я к другу, — помнишь, как нам в руки попал нумидийский лазутчик?

Магнус оживился, его лицо просветлело и расплылось в улыбке.

— Конечно, опцион, — Магнус хлебнул вина из армейских мехов и отломив кусок хлеба закинул его в рот, — сначала он упрямился, прям как испанская шлюха, но потом я стал отрезать у него палец за пальцем и выкладывать эти обрубки у него перед носом, а чтоб он не истек кровью, я прижигал раны раскаленным железом.

Кельт, которому было на вскидку лет 25 задергался как раненый олень.

— Господин, я ничего не знаю, — раб был явно впечатлен рассказом и внешностью Магнуса, — клянусь, на Авентине нет друидов.

Похлопав в ладоши стряхивая ореховую скорлупу я встал и размяв шею приблизился к висящему, испуганному пленнику.

— Где и когда вы будете праздновать Имволк, — я зашептал ему в лицо глядя в его расширенные от ужаса глаза, — где и когда?

Раб молчал, а его тело, одетое в серую грубую тунику от холода била дрожь.

Вздохнув я кивнул своему помощнику. Магнус встал и перехватив кинжал поудобней подошел к пленнику и наклонив голову некоторое время смотрел на раба. Раба еще больше затрясло.

— Прошу Вас, господин, — зашептал раб потрескавшимися губами, — я ничего не знаю.

Магнус быстро схватил указательный палец пленника и резко дернул его в сторону. Раздался тихий хруст и тут же галл закричал.

— У тебя их еще 20, — я протянул руки к костру, который нещадно дымил, — говори где и когда вы будете отмечать свой сраный кельтский праздник?

Опять раздался чуть слышный хруст и раб опять закричал. Жестом я показал Афранию, что пока хватит. Галл тем временем горько зарыдал. Слезы текли у него по грязным щекам. От боли он обмочился и от него жутко воняло, даже на расстоянии десяти футов.

— Где, когда и какие будут жертвоприношения, — я тер над огнем замерзшие ладони щурясь от дыма, — скажешь и мы тебя отпустим. Мы же не разбойники. Поверь, твои собратья не узнают о твоем предательстве.

Галл молча висел чуть всхлипывая. Его суставы вытянулись, а тело побелело от холода.

— Праздник будет проходить в ночь на 2 февраля, — наконец зашептал раб, — около заброшенной хижины. От Тибуртинских ворот примерно в трех милях идти по дороге до большого сухого дерева. Потом налево и примерно через половину мили будет заброшенная охотничья хижина.

— Сколько вас будет, — я продолжал допрос, — кого должны принести в жертву? Используют ли друиды кровь для восхваления своих запрещенных богов?

— Какую-то женщину рабыню из арвернов, — раб застонал, — прошу освободите меня, господин.

Я кивнул Титу и он перерезал веревку. Галл упал на мокрую траву как мешок с навозом. Садясь он вскрикнул, случайно задев сломанные пальцы.

— Сколько вас будет, — я протянул рабу меха с вином и он жадно, давясь стал пить живительную влагу.

— Человек 10-15, — отложив меха, раб схватил кусок хлеба, который я ему протянул и жадно вгрызся в него, — все арверны. Нас больше, но не все могут уйти на ночь.

Раб жадно ел хлеб, держа кусок здоровой рукой, а раненую спрятал за пазуху.

— Кто ребятню потрошит, — присев на корточки я пытливо заглянул в глаза галлу, — зачем вам кровь?

— Это не мы господин, — зашептал раб, — мы детей богам не жертвуем. Наши жертвы — это взрослые добровольцы.

— Друид тоже раб? — я ковал железо пока горячо.

— Нет, — невольник собирал крошки с туники и отправлял их в рот, — он свободный. Обещал нас всех постепенно выкупить, если мы не будем забывать родных богов.

— Хорошо, — сказал я и отойдя кивнул стоящему позади пленника Магнусу, — ты можешь идти.

Раб улыбнулся и закивал в знак благодарности. Магнус же, схватив левой рукой раба за густые, кудрявые волосы, резким движением полоснул ему по горлу кинжалом.

Спустя два часа мы уже сидели в таверне, с наслаждением попивая разогретое вино и закусывая жареной рыбой.

— Клянусь Марсом, Нерва, — Магнус вытер рот ладонью и смачно приложился к кружке с вином, — ты меня никогда не слушаешь. Я же говорил тебе, что это не галлы мелкоту режут.

Взяв небольшой кусок жареной трески, я отправил его в рот и запив вином молча смотрел как обжирается мой друг. Эдилу и его помощнику во всех тавернах Авентина накрывали стол бесплатно. Шлюх в лупанариях также предоставляли за счет заведения. Тит Афраний Магнус, словно в подтверждении моих мыслей громко рыгнул.

— Магнус, ты жрешь как свинья, — я улыбнулся, — веди себя прилично, ты же помощник эдила.

— Я думаю это евреи, — Тит облизал жирные пальцы, — все знают, что они в лепешки кровь младенцев льют. Это точно они. И зачем ты вообще к этим галлам и их друидам привязался. Ну режут и режут. Своих же.

Я молча смотрел в окно и почти не слушал чавкающего друга.

— Столько трудов и все напрасно, — Магнус защелкал пальцами подзывая раба с новой порцией вина и свежей жареной рыбы, — половину декабря и весь январь с этими галлами возились.

Тит снова выпил и стал есть рыбу, но уже не так активно. А вообще, Магнус жрет так долго, что к концу трапезы успевает проголодаться. Хотя даже и его брюхо имеет дно.

— Да ладно, — я выпил вина и снова стал флегматично жевать кусок трески, — ты что, перетрудился? Подумаешь, с дюжину галлов зарезал. А вообще должен тебе сказать, что ты ленив, а жрешь как центурия новобранцев. Мало того, шлюхи с лупанариев Авентина уже разбегаются, заслышав наши шаги. Ты пойми Магнус, если что-то тебе дают бесплатно — это все равно имеет свою цену.

— Да провалиться мне в царство Плутона, — от возмущения у Магнуса изо рта выпал кусок, — с декабрьских ид и по настоящее время я вот этой рукой, — Тит поднял правую руку, на которой бугрились мышцы, — отправил к Церберу 28 рабов и 7 галлов перегринов.

— Ну вот видишь, — я улыбнулся, — на 35-м кельте Фортуна нам улыбнулась.

Магнус наклонился ко мне и пытливо заглянул в глаза.

— Скоро все забудут о мелкоте, — зашептал Тит, — так как хватятся рабов, трупами которых усеяны окрестные леса Рима.

Было не понятно, серьезно он говорит или шутит. Магнус еще некоторое время смотрел мне в глаза. Потом уголки рта Тита Афрания исказила улыбка и вот он уже ржет как конь.

Наконец Магнус успокоился и прищурясь взглянул на меня, как бы оценивая.

— Нерва, вот скажи мне, — Тит скрестил мощные руки на груди, — ты не любишь галлов?

— Это тебя не касается, — одернул я зарвавшегося друга, — в календы будь у меня в инсуле. Возьми гладий, а лучше два и кольчугу надень. До 1 февраля ты свободен.

— Может мне еще пилум и щит взять, — брови Тита поползли вверх, — фурия меня разорви, не хочу я ходить в кольчуге, что за шутки, Нерва?

— Пилум и щит привлекут внимание, — я допил вино и встал, собираясь уходить, — можешь взять несколько легких дротиков.

— Нерва, — Магнус сморщил лоб, его мучил вопрос, — зачем?

— Мы должны взять друида и прикрыть кельтскую лавочку, — спокойно ответил я.

Поправив под плащом гладий, я усталой походкой направился к выходу. Последний месяц очень меня утомил.

— Так почему ты не любишь галлов, — Магнус схватил меня за руку, его целый месяц мучил этот вопрос.

— Они убили моего отца, — я выдернул руку и открыв дверь таверны вышел во двор и вдохнул свежий воздух римских улиц.

 

Глава V. Имволк

 

— Куда мы идем, — проворчал Тит Афраний Магнус держа под мышкой два дротика, — Тибуртинские ворота в другой стороне.

Он выглядел напряженным и все время поправлял свой грязный шерстяной плащ. Моросил противный февральский дождь и сырость пробирала до костей. Мимо пробежал прихрамывая уличный пес. Облезлая псина села под старой телегой и начала вылизывать раненую лапу подозрительно косясь на нас.

— В храм Марса, — я поправил пояс нагруженный спатой и гладием, — у меня договор со старшим фламином, он ждет нас.

— А без меня никак, — раздраженный Тит не мог скрыть досады, — я бы лучше в лупанарии посидел, там тепло и не нужно месить ногами холодную грязь. Нам и так еще мили три маршировать. Сдались тебе эти галлы.

Я не ответил на неуместную ремарку своего помощника, который всегда был возмутительно равнодушен к религиозным таинствам квиритов. Не иначе его бабка в свое время переспала с дюжиной разномастных перегринов.

— Шлюхи не помогут тебе в грядущей резне, — коротко ответил я.

Настроение было паршивым из-за жидкой противной грязи, которая холодила ноги, пропитав обмотки под солдатскими калигами. На узких улочках Авентина даже в такую погоду можно было увидеть редких прохожих, снующих по своим мелким и возможно темным делишкам.

Сегодня я не мог уснуть целую ночь и пришлось сходить к целительнице за успокаивающим снадобьем. Все тело ныло, а голова шла кругом. Ну вот и ворота храма. Инвалид без правой руки понуро сидел на грязной ступени и только лихорадочный блеск голодных глаз был виден из-под грязного капюшона. Нищий калека протянул в нашу сторону помятую металлическую миску, в которой виднелись медяки.

Остановившись я внимательно стал всматриваться в убогую фигуру попрошайки. На меня смотрели глаза старого ветерана, калеки, который теперь вынужден вымаливать мелочь на грязных улицах вечного города.

— Где ты служил, легионер? — спросил я его сев на корточки напротив его убогой фигуры.

Рядом недовольно заворчал кутаясь в плащ Тит.

— Где ты служил? — повторил я, настойчиво схватив калеку за грязный, рваный плащ.

Вдруг мне стало не по себе. Нищий посмотрел мне в глаза и кровожадно улыбнулся. Его лицо не могло принадлежать сломленному жизнью инвалиду. Это было лицо убийцы и победителя.

— Убей их всех, — шептал одними губами нищий, — убей их всех, вырви их сердца.

На меня пахнуло свежей кровью и тем незабываемым запахом вспоротой брюшины. Глаза инвалида стали желтыми как у собаки. Калека схватил меня за ворот кольчуги и приблизил ко мне свое жуткое лицо.

— Вырви их нечестивые сердца, — шептали тонкие губы.

Меня затрясло и я попытался встать, но поскользнулся и упал в жидкую грязь. В глазах потемнело. В голове стали мелькать кричащие лица легионеров, варваров, умирающих в агонии мирных жителей городов, которые мы брали приступом и жгли огнем, убивая все живое. В панике я замахал руками пытаясь сбить морок.

— Убей из всех, — кричал калека мне в лицо, — убей всех!

В ужасе я закричал. Вокруг меня стоял вой. Сонм окровавленных лиц и тел, переплетенных в агонии.

— Марк, Марк, — послышался голос Магнуса, — что с тобой.

Открыв глаза, я не сразу пришел в себя. С вечернего неба моросил дождь, как будто небо оплакивало павших и судьбу выживших.

— Не знаю, — ответил я хриплым от волнения голосом.

Тит протянул мне руку и я встав огляделся.

Нищего не было, а Тит Афраний удивленно смотрел на меня.

— Где он? — спросил я друга оглядываясь по сторонам, пытаясь увидеть фигуру уходящего калеки.

— Кто, фламин? — Магнус непонимающе склонил на бок голову, — Здесь только мы.

— Идем, — я резко развернулся и быстрым шагом направился в сторону Тибуртинских ворот.

— Ты же хотел в храм, — выкрикнул ничего не понимающий Магнус, — Марк, Марк.

— За мной, сигнифер, — крикнул я другу ускоряя шаг и ощупывая рукой, чуть надорванный ворот кольчуги, — быстрее легионер, боги нас благословили… боги с нами.

Спустя час мы уже шли по вымощенной булыжником Тибуртинской дороге. Мой помощник и обличенный властью эдил, то есть я, направлялись в предместье Рима, дабы пресечь мерзкий кельтский праздник Имволк. Вообще мрачные друиды и их жуткие древообразные боги внушали страх всем цивилизованным народам и прежде всего римлянам. Вопреки здравому смыслу и простому человеколюбию, кельты, эти грязные и необузданные дикари, все еще практиковали человеческие жертвоприношения и по слухам даже людоедство. Сенат именем римского народа и Януса запретил кельтские игрища во всех провинциях Республики, но это мало помогало. Галлы, даже будучи рабами, не желали отказываться от своего бесчеловечного культа. Они все еще помнили те времена, когда квириты в страхе тряслись за стенами Рима при приближении покрытых татуировками разбойников, пьяниц, насильников и убийц.

Галлы настолько кровожадны, что поводом к резне между ними могла послужить неудачная шутка или косой взгляд. Ну а для того, чтобы пустить кровь римлянам им вообще повода не требовалось. Когда проклятый Ганнибал, как лавина, обрушился на Италию, именно галлы первыми присоединились к нему, дабы испить римской крови. Испить в буквальном смысле. Ветераны рассказывали, что кельты мешали кровь пленных легионеров с вином и напивались до пьяна.

— Марк, а сколько там будет кельтов на игрище? — прервал мои размышления Магнус.

— Не знаю, сигнифер, — я снял капюшон, так как дождь прекратился, — может дюжина, а может и два-три десятка.

— Ты точно не в себе, — пробурчал Тит и нахмурившись замолчал.

Вскоре мы сошли с удобной дороги. Углубившись в чащу, мы старались идти осторожно и не хрустеть валежником. Через некоторое время стал чувствоваться запах костра.

— Кельты на праздник придут не простые, — зашептал я на ухо товарищу, — возможно будут пастухи, вольнонаемные гладиаторы и даже вольноотпущенники, а значит придут с оружием.

— Да уж понятно, что не простые, разорви их фурии, — заворчал Магнус тяжело дыша, — простые под хозяйской крышей заперты и ночами не шастают.

— Тихо, — прошептал я Магнусу.

Мы присели и я стал вслушиваться. Примерно в ста футах от нас маячило серое пятно. Это был крепкий мужчина с окладистой рыжей бородой. В руках он сжимал длинный топор с резной рукоятью. Все его предплечья и шея были покрыты вязью замысловатых рисунков.

— Кельт, — зашептал Тит, — на часах стоит. Матерый. Боец. Я его видел на подпольных поединках.

Убедившись, что караульный один, Магнус по моей команде стал действовать. Сняв плащ и передав мне гладий с дротиком, он очень осторожно приблизился футов на 40 к фигуре, облаченной в серую толстую попону. С собой Тит взял лишь кинжал и второй дротик подлиннее. Магнус быстро размахнувшись метко метнул смертоносный снаряд в кельта. Не успело стальное острие впиться в брюхо караульного, как Тит, несколькими прыжками, преодолел оставшуюся дистанцию. Он с размаху рубанул кинжалом раненого, целясь в горло задыхающемуся от боли лежащему на земле галлу, которого скрутила судорога. Выхватив гладий я бросился на помощь.

«Началось», — промелькнуло в голове.

Магнус навалившись на раненого кельта левой ладонью держал его рот, а правой рукой, сжимавшей кинжал, пытался добраться до глотки подранка. Галл, как будто забыв о своем дырявом брюхе, двумя руками вцепился в вооруженную руку моего друга, а его желтые крупные зубы впились в пальцы Тита. Мое сердце стучало как молот о наковальню, когда я загнал острие гладия прямо в глаз не желавшему умирать караульному.

Такое сопротивление было неприятным сюрпризом для нас.

Не торопясь мы сели на бьющийся в агонии труп, чтобы перевести дух и переглянулись. Лицо Тита стало еще более мрачным чем раньше.

— Вцепился как Цербер, — сказал Магнус осматривая свою окровавленную ладонь, — я думал он мне руку оттяпает.

— Ага, хорошо, что ты не членом ему пасть затыкал, — мрачно пошутил я, зная пристрастия своего друга к различным шалостям, которые выдумала Венера для услады мужской похоти.

— Будь прокляты все галльские шлюхи, из чрева которых выходят такие живучие ублюдки, — Магнус не обращая внимание на мою колкость глубоко вздохнул, а потом медленно выдохнул, пытаясь восстановить дыхание, — сколько таких резвых кабанов говоришь будет на этом богомерзком празднике?

— Я эдил, а не оракул, — ответил я, вытирая измазанное в мозгах лезвие гладия о плащ трупа, — если не желаешь быть моим помощником, я не держу.

— Не горячись, Нерва, — улыбнулся Тит, осматривая уже негодное острие дротика, — такое веселье я пропустить не имею права. Убьем их всех, делов то.

Последние слова Тит произнес не слишком уверенно.

Еще немного посидев на уже переставшем дергаться трупе, мы двинулись дальше. Запах дыма стал еще более насыщенным. Мужские и женские голоса стали заполнять чащу. Кельты пели какую-то замысловатую песню на неизвестном мне наречии.

«Из вооружения один дротик, кинжал и гладий у Тита. Кавалерийская спата и гладий у меня», — анализировал я ситуацию, аккуратно обходя горы валежника.

Дротики и пилум обычно можно было использовать всего один раз, так как острие этих метательных снарядов приходило в негодность после первого же броска. Это было задумано не случайно. Нельзя было допускать, чтобы враги римлян воспользовались нашим же оружием против нас.

— Что-то многовато их, Марк, — зашептал Тит, — боюсь домой к ужину не успеем.

Из кустов мы наблюдали сидящих вокруг большого костра людей на опушке, в плащах и с неизменными капюшонами на головах.

— Нас всего двое, — не унимался Магнус, — эх, еще бы пару ветеранов. Их тут дюжины две. Без подмоги не обойтись.

— Ты готов уменьшить свое жалование в три раза? — ответил я Титу доставая спату и снимая плащ.

— Нет, не готов, — ответил Афраний ухмыляясь, — мне нравится быть при деньгах. Хотя не уверен, что мне удастся их потратить.

— Нас благословил Марс, — ответил я, глядя в глаза Магнусу.

— Судя по ситуации, у меня возникает чувство, — скривился Тит, — что нас сюда привел не Бог войны, а повелитель мертвых.

На опушке заголосили. Два голых по пояс и мускулистых кельта повели в круг, ближе к костру, тоненькую фигуру, закутанную в грязный плащ. До костра, который вдруг вспыхнул ярким пламенем, троице оставалось футов десять, когда словно из ниоткуда возник жрец. Высокий и худой мужчина в черном балахоне с головой, увенчанной оленьими рогами. Глаза друида сверкали, а лицо было окрашено красной краской. Вся и так рыжая борода словно горела огнем. В руках жрец держал длинный кривой жертвенный клинок. Круг фанатиков оживился и они, сидя на коленях закачались из стороны в сторону. Песня стала монотонной и давящей на мозг. Два полуголых, изрисованных кельта резко сорвали плащ с жертвы. Она оказалась полностью обнажена. Холодный февральский воздух будто отрезвил молодую светловолосую девушку, которая еще секунду назад сама желала своей смертью умилостивить неведомое ей божество.

— Нет, — закричала жертва, — нет!

Полуголые кельты, державшие жертву, вопросительно посмотрели на жреца.

Друид махнул рукой, дав понять, что мистерия должна продолжиться. Здоровяки переглянулись и продолжили, уже волоком тащить обнаженную девку на заклание к друиду, который поднял жертвенный клинок вверх и завыл как волк.

Наблюдая все это, я фиксировал наиболее крупные, мужские фигуры, выбирая самых опасных на мой взгляд бойцов.

— Дротиком кинешь вон в того, — указал я на мощную фигуру из-под плаща у которой торчал длинный кельтский палаш.

— Может в друида, — Тит взволнованно наблюдал за плачущей и ошалелой от ужаса жертвой, — он сейчас девку зарежет.

— Она уже принадлежит мрачным лесным духам, — я чуть присел, готовясь атаковать ничего не подозревающих фанатиков, — если жертва будет принесена, то убийство адептов не вызовет мести богов.

— Остановись, — Тит навалился на меня всем телом, прижав к мокрым истлевшим листьям, — тебя Мания лишила разума? Их там не менее двух дюжин, нас обоих зарежут как свиней!

Напрягшись всем телом, я оттолкнул Магнуса в сторону.

— Ты думал я шутки шутить буду, — меня трясло от бешенства, и я еле сдерживал себя, — я тебе, тупому ослу, сразу сказал, что их будет не менее двух десятков.

— Ты совсем сбрендил, — зашептал Афраний крутя пальцем у своего виска, — это чистое самоубийство. Они крепкие ребята, а не хлюпики. Одно дело резать тщедушных, трусливых рабов и совсем другое иметь дело с такими тертыми калачами, как тот дозорный, которого мы зарезали в перелеске. Ты же погибнешь, Нерва! Ты это понимаешь?

Тит поджал губы и в сердцах ударил меня по щеке ладонью. Тут же раздался вой друида, и кельты запели громче.

— А зачем мне такая жизнь? — горько прошептал я, немного остыв.

Не обращая внимание на пощечину, я прислонился спиной к сырой коре толстого клена.

— У тебя вот есть все основания жить, — продолжил я, вытерев пот с лица тыльной стороной ладони, попутно размазав грязь по лицу, — есть семья, дети, твой род не обременен бесчестьем. У меня иной случай, понимаешь? Лучше смерть в бою, чем такая жизнь. Это будет славная смерть!

Афраний сидел, держа в руке грязное древко дротика и молчал, неотрывно глядя на меня. На его лице отражалось попеременно жалость и досада. От его взгляда мне стало еще хуже, и я выругался про себя. Я, последний из рода Теренциев, не хотел, чтобы меня жалели, кто бы это ни был. Пусть даже и мой старый боевой товарищ. Жалость унижает мужчину и лишает его последней капли самоуважения.

— Я освобождаю тебя от должности, — холодно бросил я Магнусу, — можешь идти! Это моя война и она тебя не касается.

Афраний не шелохнулся, только взгляд его стал жестче.

— Иди, — продолжал я, счищая грязь со спаты, — я сам улажу свои дела… и дела своей семьи.

— За стенами Рима у эдила нет полномочий, — Магнус грустно улыбнулся и выложил на землю кинжал и гладий, — ну а раз ты меня уволил, то как помощнику ты мне приказывать не имеешь права. Так что соси мой хер, Марк Теренций Нерва.

Проигнорировав грубость своего бывшего помощника (ну по сути, после его увольнения, вне стен города я ему и правда не указ), я отвернулся и стал смотреть на празднество кельтов, которое близилось к своей заключительной фазе. Обнаженную жертву посадили на колени перед друидом. Жрец держал свой жертвенный клинок двумя руками, подняв голову и нараспев читал непонятные мне мантры. Перед моим, наверное, последним боем меня стало немного трясти. Не обращая внимание уже ни на что, я смотрел на фигуры в капюшонах и прикидывал траекторию движения своих клинков.

«Быстро приближаюсь и убиваю здоровяка ударом в шею, далее худого с секирой бью в гладием в живот, затем двух полуголых и друида. Ну а после… после все», — думал я про себя.

Ко мне пришло какое-то спокойное равнодушие. Я как будто стал инструментом, марионеткой, от которой уже ничего не зависит.

«Мы лишь куклы в руках Фортуны. Мы галеры без весел, которые плывут по течению. От нас ничего не зависит… Убей их всех», — вспоминал я фразу нищего ветерана-калеки, который был по-видимому последствием снадобий, которые я принимал в течении нескольких дней.

«Убей их всех, убей, убей», — голос призрака все звучал и звучал в моей голове.

— Я останусь с тобой, Нерва, — послышался вдруг голос Магнуса, — ты не назвал ни одной, действительно важной причины, что бы я жил, после того как брошу друга одного, на растерзание этим бешеным кельтским псам.

Повернув голову, я быстро взглянул Титу в глаза. В них была решимость и злость. Я кивнул и Магнус ответил мне кривой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего кельтским фанатикам.

— Я люблю тебя брат, — Тит схватил меня за шею и прикоснулся своим лбом к моему, — знай этой.

— Я тоже тебя люблю, брат, — ответил я и мы обнялись.

— Убьем этих грязных галльских ублюдков, — зашептал Магнус.

— Всех до одного, дружище, — я с трудом ответил, так как к горлу подошел ком.

Наконец мы вышли на линию атаки. Магнус сжимал в правой руке дротик, а в левой гладий.

— Если выживешь, — Магнус посмотрел мне в глаза и его лицо перекосила судорога, — позаботься о моих родных, а если выживу я, клянусь все узнают, что последний из рода Теренциев пал как герой.

Сглотнув вязкую слюну, я молча кивнул. Меня устраивал подобный расклад.

«Некоторые пытаются жить как волки, а умирают все равно как бараны. Но это не мой случай. Я жил как волк, а умру как лев», — мысли чертили судорожные линии в моей голове.

Друид все так же читал молитвы, а на обнаженной спине девки, стоящей на коленях, которую вот-вот подарят злым лесным духам, появились первые порезы из которых сочилась кровь. Надрезы ей делали два полуголых изрисованных здоровяка. Они стояли сзади и следили, чтобы жертва не скрылась с места жертвоприношения.

— Дротик кинешь в здорового слева, — прошептал я.

— Иди на хер, — усмехнулся Афраний, — ты меня уволил, так что обойдусь без твоих указаний.

Пожав плечами, я вскочил и молча помчался к первой крупной фигуре, сидящей в круге. Рядом тяжело дышал бежавший с дротиком на перевес Магнус.

«Я иду к тебе, отец», — мелькнуло в голове, когда я быстрым, размашистым движением спаты разрубил на двое удивленное бородатое лицо кельта.

Лицо кельта перекосила жуткая гримаса. Он был здорово расстроен, перед тем как отправиться к Церберу, или кто там у них заведует вратами мира мертвых. Моя спата еще не закончила свой полет, после того как развалила надвое бородатое лицо галла, а гладий уже вонзился в брюхо следующему почитателю деревьев и крепкого пойла. Им оказался вскочивший на ноги здоровяк, который держал в руках небольшую секиру. На мгновение наши с мертвецом взгляды (уж поверьте, дырявые кишки — это верная гибель) встретились. В его угасающем взоре, без сомнения опытного бойца, мелькнула досада, обида и боль.

Выдернув клинок, я бросился к костру, на уже обернувшихся полуголых конвоиров жертвы. Мое тело было легким, а движения четкими, быстрыми, несущими смерть.

Мыслей в голове не было никаких, они только мешают бойцу. Понимаете, если вы попали в передрягу, то необходимо полностью довериться своему чутью, опыту и мышечной памяти. Именно для этого, каждый опытный боец непрестанно тренируется, повторяет удары и блоки десятки тысяч раз.

В бою, когда ты оказался вне строя, как сейчас, помогает выжить лишь Фортуна и опыт. Ну и если с первой у меня зачастую бывали размолвки и недоразумения, то со вторым отношения складывались неплохо.

Боковым зрением я уловил мелькнувший дротик, который метнул Тит. Снаряд пролетел на расстоянии фута от головы голой девки, стоящей на коленях, и вонзился друиду в бедро, ближе к паху. Тело жреца согнуло пополам в приступе дикой боли. Тут же послышался хрип и еще одна фигура в капюшоне упала под ударом клинка Магнуса.

Не отвлекаясь на окружающих хаос, я летел на двух конвоиров. Нужно было их нейтрализовать, иначе всему конец. Моя интуиция подсказывала, что они были самыми опасными.

Оба полуголых, изрисованных здоровяка бросились мне на встречу. В их глазах стояла такая ненависть, которой я не видел даже у жителей Карфагена, когда наш легион сокращал население проклятого города. Голые фанатики оскалили свои рты в диком вопле. Их бороды топорщились как у Пана, а мускулистые руки держали короткие испанские клинки, мало чем отличающиеся от обычного римского гладия как по форме, так и по смертоносности наносимых ран.

Как я уже говорил, в свое время, бою на мечах меня учил димахер — обоерукий фехтовальщик. Те приемы, которые я усвоил на очень дорогих и признаюсь жестоких занятиях, мало годились для боя в строю. По большому счету, они для обычного легионера излишни. Простому вояке, чтобы выжить, требуется лишь навык дисциплины, выносливости, хладнокровия и умения далеко бросать пилум. Но мой отец (не иначе сами боги наделили его даром предвидения) настаивал именно на этом экзотическом опыте — опыте димахера. Это и помогло мне выжить на стене Карфагена, да и в других стычках с варварами, когда наш строй прорывали и начиналась лютая резня.

Первый кельт, на мощной груди которого, сквозь жесткую щетину волос, виднелась искусно набитая фигура орла, попытался нанести колющий удар мне в лицо. Чуть повернув корпус, я взмахнул спатой, взрезав сухожилия на правом предплечье атакующего и тут же вонзил свой гладий в бороду второму полуголому фанатику. Кровь галла брызнула из сонной артерии мне на руку. На миг кожу обожгло горячей, удушливой, алой струей, хлынувшей из шеи кельта. Мой левый бок тут же обожгла боль. Перед смертью галл успел ударить меня клинком, но лезвие, скользнув по кольчуге, оставило на моем теле лишь царапину, метку моей удачи.

На поляне тем временем стоял вой, крики, ругань и стоны умирающих. Где-то в толпе сражался Тит. По-видимому, кельты еще не поняли, что их атаковали лишь двое. Они поддались панике, наверное, самые сильные их бойцы уже пали от наших ударов. Мы убили волков, остались лишь волчата.

Некоторые фигуры в серых плащах (судя по хрупким фигурам это были женщины) побежали в чащу, но основная масса осталась на поляне, пытаясь уничтожить осквернителей их незаконного празднества. Раненый в правую руку галл на миг упал на колени, ослепленный болью, но он быстро оправился. Кельт, схватив свой короткий меч левой рукой и попытался снизу проткнуть мне пах.

«Мерзкий ублюдок», — выругавшись, я быстро прижал ногой вооруженную руку галла. Далее я, резко рубанув спатой раскроил его мохнатую голову. Череп варвара хрустнул и в разные стороны полетели ошметки мозга и брызги крови.

Быстро развернувшись я взглянул на Магнуса. Тит стоял весь в крови, как Марс в битве с титанами. Афраний держал в правой руке гладий, а в левой длинный кинжал. Все его лицо и кольчуга были в крови, а глаза бешено сверкали. Вокруг него раскинув руки, в неестественных позах валялось человек пять или шесть. Только после этого я понял, что Фортуна нам улыбается, и мы выживем в этой схватке. Тит размахнулся, метнув острый кинжал в плотную, невысокую фигуру, бегущую на него с коротким копьем, предназначенным для травли зверей в цирке.

Копейщик вскрикнул и захрипев упал, выронив копье. Рядом опять кто-то дико завизжал. На рефлексах я сделал длинный выпад и вонзил спату в живот нападающему. Острый длинный клинок вошел практически во всю длину. Молодая, рыжеволосая девушка, вооруженная коротким ножом сирийской работы сама налетела на мой клинок. Ее глаза расширились, красивое лицо перекосила гримаса боли, а крик перешел в хрип.

Толкнув ногой мертвое тело я, резко выдернув спату из трупа. После этого я понял — это победа.

На поляне в живых остались только я, Магнус, голая девка и корчившийся от боли друид.

Обнаженная рабыня, которая должна была быть принесена в жертву, лежала в грязи, обхватив колени руками. Ее худое, изрезанное тело била дрожь. Друид же, потеряв оленьи рога, да и свою харизму, корчился рядом и из его бедренной артерии вытекала жизнь.

У меня за спиной раздался нервный смех Магнуса. Обернувшись я увидел своего друга, сидевшего на трупе.

— Клянусь Янусом, мы сделали это, Марк, — пробормотал Тит и сплюнул кровь, — это была славная битва.

Мне вдруг стало плохо и встав на колено я стал блевать жгучей, густой жижей. Странно, ведь перед боем я никогда не ем. Пока мое нутро содрогалось в спазмах, в голове проносились образы только что произошедшей резни.

Наконец мой желудок опустел и вместе с чувством легкости в брюхе меня накрыла волна блаженства.

«Я жив. Слава богам. Жив. Жив. Слава Янусу», — нервные фразы проносились в голове, как свинцовые шарики, выпущенные из пращи велита.

Только теперь я понял, насколько была сумасбродной идея напасть на превосходящий нас по численности отряд кельтов.

«Кому и что я хочу доказать. Я все и всегда делал правильно. Никогда не бежал с поля боя. Почитал предков и римских богов», — не смотря на полную победу, в моей голове, как тараканы, опять забегали мрачные мысли.

Встав, я рукавом вытер лицо. На губах появился металлический привкус. Я совсем забыл, что мои руки опять по локоть в крови.

«Я игрушка богов. Я делаю то, что должен. Отец, узри мою победу», — после этих мыслей ко мне пришло холодное равнодушие и сожаление о том, что я опять выжил.

Распрямив спину до хруста, я задрал голову к небу, которое стало заметно хмуриться.

— Марс! Марс! — закричал я, подняв к небу окровавленные клинки, — посвящаю тебе эту кровь.

Послышался звук падающих капель холодного дождя. Небо в который раз отворило свои врата. Небеса опять оплакивали павших и выживших.

На поляне стояла гнетущая тишина. Только тяжелое дыхание умирающего друида, треск догорающего костра и шелест дождевых капель, бьющихся о пожухлую траву, нарушали покой убитых нами древо поклонников.

Засунув клинки в ножны, я не торопясь направился к жрецу, которому, судя по вытекшей из него крови, недолго осталось служить лесным духам.

Проходя мимо обнаженной девки, которую кельты так и не успели порезать на ремни, я заметил, что она смотрит на меня во все глаза. В ее взгляде отражалась благодарность, смешанная со страхом.

Но она меня пока не интересовала. Мне был нужен друид.

Наконец я подошел к умирающему жрецу и присев на корточки стал всматриваться в искаженное болью лицо служителя опасного для устоев Республики культа.

Мутный взгляд друида сфокусировался на мне и он оскалился в страшной ухмылке. Даже чувствуя приближение смерти жрец пытался сохранить лицо.

— Ты умрешь в жутких мучениях, проклятый римлянин, — зашептал бледными губами жрец, — вы все умрете, а ваших женщин будут насиловать на ваших трупах. Скоро придут орды и Рим перестанет существовать.

Наклонив голову, я смотрел на того, кого искал долгие годы.

— Я, Марк Теренций Нерва, — представился я своему давнему недругу, — сын Гая Теренция Севера. Я и мой друг убили твоих людей и будем при любой возможности повторять данную процедуру.

— Теренций, — друид мерзко улыбнулся, — внук неудачника, погубившего свое войско, сын ненавистника кельтов. Ты умрешь также как твой отец.

Жрец попытался засмеяться, но силы стали покидать его и он лишь беззвучно открыл рот.

— Перед смертью твой отец молил о пощаде, как последний трус, — бледные губы друида скривились, — так будет с каждым, кто выступит против нас.

Волна ненависти стала туманить мой мозг. До боли сжав зубы, я присел на колено и что было сил ударил жреца в переносицу кулаком. Послышался чуть слышный хруст. Лицо друида скорчилось от боли. Он открыл рот и попытался завыть по-волчьи. Я ударил еще и еще. Зубы кельта хрустнули. Жрец стал давиться их обломками и кровавыми ошметками порванных губ. Продолжая наносить удар за ударом, я превращал лицо своего недруга в кусок отбитого мяса, пока не почувствовал, что он уже мертв, а костяшки моего правого кулака разбиты в кровь. Встав на другое колено, я продолжил выплескивать свою ненависть уже с помощью своего левого кулака. Перед моими глазами стояло лишь изодранное ударами лицо друида. Кожа на челюсти мертвеца сползла к уху вместе с бородой. Показалось голое мясо и лицевые кости.

— Нерва, остановись, он мертв, — сквозь шум в ушах я услышал голос Тита, — пожалей свои кулаки!

Голос Афрания немного отрезвил меня. Встав, я еще раз посмотрел на ненавистного мертвеца и достав гладий направился к голой девке.

Обнаженная рабыня, увидев, что я иду к ней с обнаженным клинком, сжалась еще больше. Как будто силясь превратиться в маленькую букашку, в ничто. Ее синее от холода тело забила крупная дрожь.

— Злые духи, — громко начал я, встав над рабыней и занеся над ней гладий, — отдаю вам ваше. Мы боремся с людьми, а не с демонами. Не вредите нам и не лишайте нас удачи.

Глаза рабыни расширились от ужаса и из них хлынули слезы, чертя борозды на грязных щеках.

— Прошу Вас, господин, пощадите, — сквозь слезы зашептала девка, — Пощадите. Пощадите. Я хочу жить, не убивайте меня.

Перехватив гладий двумя руками, я уже хотел было вонзить его острое жало в горло жертве, которая лежала на спине подведя колени к животу. Ее руки были прижаты к небольшой груди с бледными маленькими сосками, как будто она стыдилась своей наготы. Рот рабыни был открыт в ужасе. Ее крик застрял в горле. От страха и грядущей смерти она уже не могла произнести ни слова. Вдруг сильные руки обхватили меня и повалили на землю.

— Ты совсем спятил, — шептал Тит, всеми силами пытаясь блокировать меня, — тебе мало трупов.

— Пусти, идиот, — шипел я, силясь вырваться из медвежьих объятий Магнуса, — мне не нужны проблемы с проклятыми кельтскими демонами.

Афраний меня не слушал и мы некоторое время молча боролись друг с другом освещенные затухающим костром, среди окровавленных галльских трупов. Наконец силы кончились у обоих. Мои руки болели, а содранные костяшки жгло огнем.

Странно, за все время нашей возни рабыня даже не попыталась сбежать и все также лежала в грязи, с ужасом ожидая развязки. У рабов цепи в головах.

— Слезь с меня уже, тупой осел, — сказал я выбившемуся из сил, но все еще державшему меня, Магнусу.

— Пообещай, что не зарежешь девку, — прошептал Тит.

Вздохнув, я оглядел место битвы. Везде были разбросаны мертвые тела. Некоторые лежали внахлест. Из тела друида торчал дротик, похожий на вставший член Пана.

Меня вдруг накрыла волна безразличия. Не хотелось больше ничего, даже дышать. Мысли стали тяжелы, как колодки должника.

«Будь что будет, от судьбы не уйдешь», — подумал я с тоской.

— Хорошо, — прошептал я и Тит в изнеможении откатился в сторону, — хватит на сегодня трупов. Если демонам нужна кровь, то они сегодня получили ее сполна.

 

Глава VI. Злые духи

 

Обыскав трупы и отрубив голову друиду, для подношения в храме Марса, мы направились в Рим. Шли мы не быстро. Усталость, пережитое напряжение и темнота давали о себе знать. Да еще и добыча. Знал бы я, что Афраний жаден, как сотня пуннийцев, то лучше бы сжег все то, что Магнус себе загреб.

После битвы, я на свою беду милостиво разрешил Титу все найденное на кельтский трупах, забрать себе. К слову Магнус был вновь принят мной на должность помощника эдила. Как следствие, спасенная рабыня, тихо пыхтя, несла всю добычу на себе, вплоть до оружия и обуви снятой с мертвых кельтов.

— Домой не пойду, надо помыться сначала, — произнес Магнус и высморкавшись, вытер пальцы о рваную тунику невольницы, которая шла рядом, сгорбившись от тяжелой ноши, — весь в крови как жертвенный бык, жена увидит и в следующий раз волноваться будет.

— А когда от тебя за версту вином и шлюхами несет, то жена не волнуется? — спросил я с издевкой, подтянув тяжелый ремень.

— А что ей переживать, — не заметив подвоха ответил Магнус, — в лупанариях друидов и этих сумасшедших древо поклонников нет.

Мне сразу на ум пришла обезображенная дубиной голова Сатурнина.

— Гней Клодий бедняга, так же думал, когда горбатых проституток пользовать пошел, — проворчал я.

— Я не Сатурнин, — самодовольно парировал Тит, — травой не балуюсь, вино в меру и с гладием даже в лупанарии не расстаюсь.

Мы на некоторое время замолчали. Все-таки Гней Клодий был нашим сослуживцем.

— Тут слухи ходят, — наконец нарушил молчание Тит, — что тогда, в кабаке, целью убийц был не ты.

— Продолжай, продолжай. Прям жажду услышать твою версию, — я начал раздражаться, ведь так приятно быть тем, к кому подсылают убийц влиятельные персоны, это добавляет славы и веса имени, — ты же все знаешь, все проститутки и беззубые членососы тебе информацию в уши льют.

Магнус покосился на рабыню и наклонился ко мне.

— Я слышал, это из-за весталки, — зашептал мне на ухо Тит, — у нее влиятельная семья, а у Сатурнина рот дырявый, как египетское решето для зерна.

Я задумался. Как бы ни было мне неприятно, но я был должен признать эту версию гибели Гнея Клодия более правдоподобной.

— Разберемся, — буркнул я, — в любом случае Сатурнин не останется не отмщенным.

После того, как мне вспомнился Гней я немного загрустил. Чего нельзя было сказать о Магнусе. Этого потянуло на разговоры.

Дорога до дома мне показалась вечной, так как рот у бывшего сигнифера по-видимому был создан для того чтобы жрать, орать песни и пить вино. Если же он этого не делает, то болтает. К слову, монологи Магнуса могли даже самого кроткого стоика вывести из себя и заставить взяться за нож.

В общем Тит мне всю плешь проел, по поводу того, какой я ненормальный и на сколько он, Тит Афраний Магнус, удачливый, смелый, сильный и красивый.

Мне нечем было крыть его аргументы, так как Магнус отправил к Плутону шестерых сектантов, а я лишь пять. Да и если бы не он, то не шел бы я сейчас в свою инсулу, а плыл в лодке Харона с медными ассами на глазах.

Ну вот, мы и дома. Топчан, жаровня, большой сундук с оружием и нехитрой одеждой. Даже Магнус, не привыкший к роскоши, и тот скорчил свою рожу, узрев спартанскую обстановку моего жилища.

— Понятно, почему ты все еще не женат, — съязвил Магнус присвистнув, — опасаешься, что твоя избранница увидев, насколько ты богат станет тянуть с тебя подарки?

— Вино там, — показал я Титу на каморку, служившую мне кухней, — мне надо прилечь.

Афраний ничего не ответил, так как уже самозабвенно брякал на кухне посудой.

— Голову друида обсыпь солью, — приказал я рабыне и завалившись на топчан закрыл глаза, — теперь ты моя собственность, никто не смеет тебя трогать, бить и совокупляться с тобой без моего разрешения.

Перед тем, как улететь в царство Морфея я отметил, что рабыня, если ее отмыть и прилично одеть, довольно таки миловидна.

«Оставлю себе. Злые духи обойдутся трупами», — подумал я и провалился во тьму.

— Изнасилуешь рабыню, лишу премии, — будучи брезгливым, я тут же поставил на вид Титу обязанность воздержаться от засовывания своего члена в мою собственность.

Услышав мои слова, по поводу того, что рабыню теперь нельзя, Магнус подавился вином и громко закашлял.

— Ээээ, — заныл Тит, — почему это нельзя.

— Потому что от нее будет Магнусом вонять, — пробормотал я, проваливаясь в сон, — а ты мне и так надоел.

Проснулся я под утро от густого храпа Магнуса, который спал прямо на полу, подстелив старую тунику. Дыхание Афрания было пропитано винными парами, а на его щетинистом лице засохла слюна, лесная грязь и капли крови.

Размяв шею, я взглянул в маленькое окно, выходящее во двор в сторону Тибра и храма Марса.

Солнце уже вышло из своей колыбели в садах Гесперид и освещало нехитрое убранство моей квартиры.

«А ведь я за нее не платил уже месяца три», — подумал я и улыбнулся.

Для владельцев доходных домов магистраты-арендаторы таких убогих инсул явление непривычное.

Сразу напротив моей спартанской кровати с матрасом, набитым соломой и застеленной серой, грубой простыней стоял бюст моего отца. Он даже теперь выглядел суровым, несгибаемым воякой, каким и должен быть настоящий римлянин. Ведь даже если колесо Фортуны не крутит в нужную тебе сторону, то всегда можно наслаждаться жуткими дарами ящика Пандоры, которые сыпятся на неудачников как из рога изобилия. За них по крайней мере не нужно расплачиваться страхом потерять свою сытую и счастливую жизнь. В бедности и неудачах тоже есть свои плюсы — ты готов умереть смертью храбреца не раздумывая, пока обласканные богатством и удачей счастливчики будут медлить. Все мы умрем, рано или поздно, а славная смерть в бою может сполна прославить мужчину, даже если при жизни он был мало кому известен. Ведь жизнь для пасынков Фортуны не является синекурой, а героическая гибель напротив, может возвысить их до героев древних легенд.

Сев на кровать, я помолился Юпитеру и Марсу, а потом плеснул кислого молока пенатам в миску.

Лучи Феба легли на изваяние моего отца и взор его гранитных глаз как будто смягчился.

«Я отомстил за тебя, отец», — тихо прошептал я погладив каменную голову ладонью. Кровавые коросты на сбитых костяшках кулака потрескались и заныли, а в раненом боку закололо.

В памяти мелькнуло обезображенное лицо друида, которого я убил вчера. Оскаленные кости черепа и крупные зубы жреца. Он даже мертвый улыбался. Я помотал головой, отгоняя неприятные воспоминания. Утро нельзя начинать с таких мыслей. В конце концов дело сделано и сделано отлично.

Проспав почти всю ночь, я чувствовал себя почти счастливым. Давящая на грудь тоска стала исчезать. С этой божественной легкостью пришло ощущение, что в жизни еще есть место радости и надежде, что все будет как надо.

«Так, а где рабыня», — до меня стало доходить, что в квартире чего-то не хватает.

Будто в ответ на мой вопрос, за окном раздался женский визг. Переступив через безмятежно храпящего Магнуса, я быстро подошел к низкому окну и взглянув во двор увидел следующую картину.

Моя невольница, обхватив молодой дуб, истошно визжала, так как в нее вцепились трое молодых мужчин, мало похожих на квиритов. Один из них, похожий на северного варвара, но имевший холеное, безбородое лицо и серебряную серьгу в ухе, под шумок задрал подол девке и шарил там как у себя в кладовке. Другие двое скотоложцев пытались разжать пальцы рабыни и оторвать ее от дерева.

— Оставьте мою рабыню в покое, поганое отродье, — крикнул я наглецам, — она теперь собственность Марка Теренция Нервы, то есть моя.

Колоритное трио без разговоров отпустило девку, которая сразу, еще плотней прижалась к дереву и тихо заплакала.

— Мы клиенты Луция Валерия Флакка, — закричал владелец серьги скрестив руки на груди и широко расставив ноги, — и это его рабыня. На ней есть клеймо Валериев.

Предводитель маленькой шайки бесцеремонно задрал тунику рабыни и показал шрам, красовавшийся у нее на правом бедре.

Удостоверившись, что я увидел тавро на невольнице, Холеный перегрин (так я его назвал про себя) опустил подол девки и плотоядно оскалился. Рабыня же посмотрела снизу-вверх на меня глазами полными ужаса.

— Не отдавайте меня, господин, — закричала сквозь слезы девка, — они опять продадут меня им.

— Рабыня сказала, — я не глядя пнул храпящего Афрания, — что она была продана и, как мне известно, продана друиду для отправления незаконных богослужений.

— Слово рабыни ничего не стоит, — Холеный заулыбался еще наглее, — в конце концов, Луций Валерий Флакк претор. Зачем тебе проблемы, эдил.

Не дожидаясь моего ответа, троица опять набросилась на завопившую от ужаса рабыню.

Мне нужно было как-то выиграть время.

— Остановитесь, квириты, — крикнул я шайке, — я понимаю и ценю ваше рвение.

От такого уважительного обращения, банда грязных ублюдков прекратила насилие над невольницей. Назвав их квиритами, то есть гражданами Республики, я оказал им немалую честь, очень польстив их самолюбию. Этим перегринам, которым римское гражданство могло светить лишь тогда, когда они укусят свой локоть, одновременно пользуя себя в зад, мой тон показался достойным для продолжения беседы.

— Я не могу препятствовать вам, так как Валерии очень уважаемая фамилия, — продолжал я вещать с усердием демагога, — значит я должен вознаградить таких славных мужей, дабы сохранить лицо.

Холеный перегрин заулыбался как Пан, которому Венера только что пообещала свою норку. Ублюдку явно льстило то, что сам магистрат поет ему дифирамбы.

— Мы не откажемся от кувшина доброго вина, эдил, — крикнул Холеный ковыряясь в зубах грязным пальцем.

Двое других, угрюмый бородатый брюнет, похожий на германца и рыжий щетинистый крепыш, скорее всего из цизальпийских галлов, были тоже явно обрадованы возможностью промочить горло.

— Что случилось, Марк? — Тит сидел на полу и тер заспанные глаза.

— За рабыней пришли, — крикнул я, на ходу хватая деревянный тренировочный меч, — она числится в семье претора Луция Валерия Флакка.

— Ну вот, — упавшим голосом пробубнил Тит, — а я ее даже не поимел.

Не отвечая на ремарку Афрания, я уже выбежал в подъезд.

— Ты куда? — крикнул мне вслед Магнус.

Быстро спустившись во двор, я не останавливаясь пробежал расстояние, которое отделяло меня от ублюдков, желающих отобрать мой честно добытый в бою трофей.

Лицо холеного владельца серьги вытянулось от удивления, когда вместо вина я угостил его мощным ударом деревянного гладия. Удар пришелся размашистый, но резкий, похожий на пощечину. Гладий ударил плашмя по гладкой скуле прислужника семьи Валериев. От неожиданности старший клиентского отребья патрицианской семьи даже не успел подставить руку.

— Что ты творишь, — послышался сзади крик тяжело дышащего Тита.

Но я, не обращая внимания на риторический вопрос Магнуса, продолжал избиение варваров. Локтем, точно в ухо, я ударил кинувшегося на меня рыжего перегрина, похожего на галла. Боковым зрением я отметил, что Афраний с разбегу подхватывает германца, готового ударить меня в затылок. Тит поднимает чернобородого и начинает его крутить как на этрусской карусели. Германец дико кричит, а его борода топорщится как небритая промежность проститутки, пришедшей помыться в общественные термы в мужской день. Холеный вскакивает на ноги. В его глазах стоит досада от того, что его шлепают как раба. Быстро пригнув голову, я принимаю прямой удар кулаком чуть выше лба. Холеный скорчил рожу, так как голым кулаком не стоит даже пытаться пробить череп легионера. Германец в руках Магнуса продолжает орать как кабан на копье, но вот грузное бородатое тело улетает и с размаху встречается со статуей Геркулеса. Сколько себя помню, эта не очень искусно выполненная копия, всегда стояла в моем дворе. Раздается полу вскрик-полу визг, как будто свинью пнули в брюхо и северянин тихо скуля остается лежать под ногами статуи греческого полубога.

Холеный, тем временем встав в правильную стойку кулачного бойца, попытался ударить меня боковым в челюсть. Его глаза сверкнули жаждой мести, а открытый рот щегольнул рядами ровных белых зубов.

Наверное, правду говорят главы семей. Прежней Республике приходит конец, раз какие-то иностранцы, пусть и клиенты уважаемой патрицианской семьи, не боятся ударить римского магистрата.

Блокировав атакующую руку Холеного, я что было сил припечатал его рукояткой деревянного гладия по зубам. Удар вышел короткий, но правильный. Так иногда бьют в бою, когда противник промахнулся и есть необходимость его пленить.

«Второй день считаю чужие зубы», — саркастическая мысль проносится в голове как молния. Раздается хруст некогда красивых и ровных зубов и тут же крик рыжего, которому Магнус, с садистским выражением лица, заламывает руку, сидя на нем как на брыкающемся баране.

— Ты пожалеешь, — чуть шепеляво пробубнил Холеный, валяясь в грязи у моих босых ног, — ты оскорбил семью Валериев, сумасшедший.

Рядом еще громче завопил рыжий. Его крик перешел в визг и тихое жалобное постанывание. Магнус, следуя выработанной привычке заправского борца, сломал галлу правую руку.

— Идем домой, — крикнул я рабыне, которая ошалело смотрела на расправу с ее обидчиками.

Вдруг невольница, подняв подол, метнулась куда-то в глубину двора. Мы с Титом переглянулись и Магнус, все так же сидя на рыжем галле, пожал плечами. Не прошло и минуты, как рабыня охая принесла большой глиняный кувшин, доверху наполненный водой.

— Я за водой ходила, господин, — виновато глядя под ноги ответила девка на мой вопросительный взгляд, — простите, но у Вас дома очень грязно.

Мы с Титом опять переглянулись. Было что-то комичное в данной ситуации.

На небритом лице Магнуса появилась улыбка, которая становилась все шире, и вот он уже ржет как конь. Глядя на него стал улыбаться и я. Как и мой покойный отец, я полагал, что в жизни всегда должно быть место для веселья.

 

 

Глава VII. Любовь травами не излечивается

 

Я и Магнус сидели за столом на моей небольшой кухне и ели незатейливый завтрак. Лепешки, оливковое масло, немного рыбы и красное вино, которое мы пили не разбавленным, следуя старой армейской привычке. Рабыня, которую, как выяснилось, звали Ровена, то и дело наливала вино в кружку довольного Тита. В харчевне, на этот раз, мы завтракать не решились, так как гостей с вестями от оскорбленного претора Луция Валерия Флакка лучше ждать на своей территории.

— Ну, и что теперь делать будем, — спросил Магнус и громко икнул, — ты же не думаешь, что злопамятный Флакк спустит это дело на тормозах.

«Пока я наделен полномочиями эдила, я не подсуден за любые преступления, но как только сниму тогу магистрата, меня затаскают по судам и никуда не денешься», — с тоской думал я, жуя политую пахучим оливковым маслом лепешку.

— Может нужно было отдать рабыню, — сказал Магнус посмотрев на невольницу, — девка конечно хорошая, но все-таки, вряд ли она стоит того, чтобы так рисковать.

— Это мой трофей, — сказал я, чуть наклонившись, смотря в глаза Магнусу, — никто не вправе забирать у меня мое!

«Ты ненавидишь Флакка! Но рабыня — это не Ирена. Ее ты потерял, и уже давно», — где-то в глубине души я услышал голос совести и мне стало не по себе.

Магнус что-то говорил, но я его уже не слушал. В висках запульсировала кровь, а дышать стало тяжело.

Сжав кулаки до хруста, я встал и, подойдя к бюсту отца, прижался лбом к холодному камню. Прохлада стала проникать в мозг и мои мысли прекратили свой лихорадочный бег.

— Где голова? — спросил я рабыню.

Ровена вздрогнула от неожиданности, но тут же спохватившись побежала в комнату и вскоре вернулась с деревянным ящиком в руках.

Взяв ящик из рук невольницы, я поставил его на стол, сдвинув в сторону остатки завтрака и открыл крышку. В комнате остро повеяло смертью.

Магнус с аппетитом жующий рыбу наклонился и с интересом заглянул в сундучок.

— Ммм, — промычал Тит, сплевывая рыбную косточку, — какой милашка.

Голова мертвеца, посыпанная солью, смотрелась как неудачный итог работы скульптора.

— Может лучше пожарим, — Магнус не прекращал дурачиться, — прекрасная отбивная получилась, тем более солить уже не надо.

— Сидишь дома и никуда не уходишь, — приказал я рабыне, — по нужде ходишь в чан. Дверь закрыть на засов и открывать только мне.

— Да, господин, — невольница чуть поклонилась, — и… спасибо Вам, да благословят Вас боги.

Что-то побудило меня взглянуть на рабыню повнимательней. За то время, пока невольница была у меня, она успела умыться и причесать волосы. От невзрачной замарашки не осталось и следа.

— Собирайся, — я посмотрел на все еще жующего Магнуса, который уничтожил четверть моей провизии и треть винных запасов, — мы идем в храм.

— Да куда тебя опять тащат фурии, — заворчал Тит, так как вина у меня было еще много и он не видел повода покидать мою кухню, — ты непоседлив как кавалерийская турма. Думаешь, как только ты принесешь этим проходимцам кусок друида, Флакк сразу забудет оскорбление, которое мы ему нанесли?

— Этот дар Марсу вернет нам удачу, — я вставил гладий в ножны и подтянул пояс, — и отвратит гнев злых духов и месть людей.

Магнус вздохнул и видя, что идти придется, как не крути, тоже взял свой клинок.

Закинув голову друида в холщовый мешок, я молча протянул его Титу. Магнус хоть и скорчил рожу, но все же взял трофей.

Наконец засов на двери моей инсулы был закрыт и уже через несколько минут мы были на узких улочках Авентина.

До храма Марса от моего дома по прямой было не более тысячи футов, но извилистые переулки, среди малоэтажной, обшарпанной застройки, заставляли нас петлять, как змей пустынные дюны.

Воздух переулков плебейского холма был пропитан запахами общественных уборных, тухлой рыбы, жареного мяса и выпекаемого хлеба. Прохожие почтительно расступались, завидя наши фигуры, а многие уважительно приветствовали, подняв в верх правую ладонь, признав во мне магистрата. По одежде попадавшихся мне на встречу прохожих, зачастую было сложно определить, кто перед тобой — раб или свободный. Только иностранцы, особенно с Востока, выделялись вычурными нарядами и спесивыми лицами.

В глаза бросился один египтянин. Он в лавке покупал горячую лепешку, посыпанную сыром, мясом и овощами. Замысловатый балахон и парик из конского волоса делали его фигуру очень приметной, а накрашенные тушью глаза заставили Магнуса скривить и так недовольное лицо.

— Ненавижу египтяшек, — Тит демонстративно сплюнул в лужу, — ненавижу их еще больше чем пунийцев.

— Полагаю они сами себя терпеть не могу, раз красятся как женщины, — поддержал я ксенофобские высказывания Тита.

«Рим — для римлян. Так говорил мне мой отец. Так говорил отец Магнуса и другие главы римских семей своим сыновьям. Только истинный римлянин понимает, насколько омерзительны варвары. Западные дикари у настоящего квирита вызывают ненависть, а восточные презрение. Мы, дети Республики, в каждом поколении испытываем на своей шкуре тяжесть военной службы. Даже удачливый Пирр — потомок великого Александра, пожалел, что связался с нами. А как были потрясены пунийцы, когда Рим за пару лет выставил целый флот, построив его с нуля. Мы не стали перенимать опыт морской войны у карфагенян. Мы не закидывали вражеские корабли снарядами и ядовитыми змеями. Мы просто сделали трапы и перейдя по ним резали перепуганных пунийских матросов как свиней. Да, мы сделали из морской битвы сухопутную. Римляне не играют по чужим правилам, они вводят свои», — я привычно размышлял на ходу, стараясь не наступить в собачье дерьмо.

«Рим будет стоять вечно, пока традиции Республики будут соблюдаться неукоснительно», — продолжал я размышлять над судьбой вечного города, как вдруг вспомнил слова умирающего друида.

«Орды придут с севера и будут насиловать ваших женщин, на ваших неостывших трупах», — шептали синие губы кельта.

До храма Марса, который выделялся среди обшарпанных частных и доходных домов, как патриций среди плебеев, оставалось не более 300 футов. Гранитная облицовка обители Бога войны была почти красной.

«Сейчас, когда Республика богата, Марс может позволить себе такую дорогую отделку своей цитадели. Когда изгнали последнего Тарквиния, храм Марса выглядел небогато, но тоже был красным как кровь, так как стены были терракотовыми. Сколько времени прошло. Из маленькой, но гордой общины, Рим превратился в повелителя почти всей Ойкумены», — мысли о величии своей Родины не отпускали меня, хотя моя жизнь совсем другая, не такая славная, как город, в котором я родился и вырос.

Вдоль улицы стали появляться ветераны и те, кто выдавал себя за ветеранов различных походов. Все эти жалкие остатки людей сидели на тряпье, промокшем от жидкой грязи. Многие, но не все, протягивали кружки и тарелки для милостыни. Идя вдоль них, я пристально всматривался в лица попрошаек, силясь разглядеть того самого, с желтыми глазами. Его не было нигде.

Около обитых медью ворот храма уже стоял младший фламин и махал дымящимися палочками, окуривая обитель, дабы зловоние улицы не осквернило храмовые помещения, в которых временами бывает Бог ярости и победы. Рядом шел Тит, с равнодушием рассматривая протянутые емкости для денег. Он был из тех людей, которые никому ничего не дают просто так, но и сами ничего не просят. Могу поставить тысячу золотых динариев, что Магнус никогда не будет так унижаться. Да я и сам той же породы, просить — это не мое. Лучше на гладий броситься, чем унижать себя подачкой. Моя ладонь создана не для грязных медяков, а для приветствий друзей и оплеух врагам.

Вдруг, прямо нам на встречу из-за поворота показался дорогой паланкин, который несли четверо мускулистых чернокожих невольника. Белая дорогая ткань роскошных носилок и такие же не дешевые туники рабов показывали, что его пассажир богат и влиятелен, а связываться с ним себе дороже. В этом и заключается польза дорогих вещей — они показатель социального статуса владельца.

Мы с Магнусом почтительно посторонились, давая возможность норимону двигаться беспрепятственно. Но паланкин не проследовал мимо, он остановился подле нас. Белые матерчатые шторки откинулись и из носилок на меня взглянули зеленые глаза, которые часто мне снились и в Африке, и в Испании.

— Здравствуй, Марк Теренций Нерва, — Ирена, патрицианка из рода Эмилиев, поправила свои темные волосы и взглянула на меня как бы с вызовом и одновременно с насмешкой.

— Здравствуй, Ирена, — ответил я, стараясь сохранить спокойствие, хотя мое сердце заколотилось, как будто на меня летела турма нумидийских всадников, — не ожидал тебя увидеть в столь ранний час и в столь не подходящем месте.

Магнус, немного замешкавшийся от неожиданности, почтительно кивнул знатной даме и деликатно отошел, дабы не мешать приватному разговору.

Давно зная Ирену, я не переставал удивляться тому, как ей, в свои 30 лет удается выглядеть юной девушкой. Она была красива, а сейчас выглядела просто великолепно. Род Эмилиев всегда славился красивыми женщинами и храбрыми мужчинами. Теренции и Эмилии, хоть и были сделаны из разного теста, но замес имели одинаковый. Мой двоюродный дед, в свою консульскую бытность, часто посещал деда Ирены, а иногда брал и моего отца с собой. Так и завязалась дружба между нашими родами. Когда Гай Теренций Варрон отправился в мир мертвых, мой отец не прекратил визиты к Эмилиям, а продолжил полезную дружбу непременно беря меня с собой. Мой старик был убежден, что необходимо впитывать в себя удачу других и общаться с теми, кто обласкан Фортуной.

«Сын, перед глазами всегда должны быть картины славы, побед и богатства. И тогда быть может, ты более не захочешь жить в нищете и бесчестии, а сделаешь все возможное, дабы приобрести почести и достаток», — говорил мне отец.

Так я и познакомился с ней — юной девушкой из знатной и влиятельной семьи оптиматов. Ни ее отец, ни мой, не знали, что юношеская привязанность перерастет в нечто большее. Если бы мой отец узнал, что я сорвал цветок ее девственности, то, наверное, в наказание продал бы меня в рабство на рудники. А если бы о нашей любви узнал отец Ирены… В общем, я тогда совершил преступление. Без разрешения отца девушки нарушил ее целомудрие. Я конечно был молод, мне тогда было 18, а ей и того меньше, но безусловно меня это не извиняет.

Купидо метко выстрелил в мое сердце своей отравленной стрелой. Боги свидетели, стрелы этого маленького ублюдка намного опаснее, чем клинки египтян, которые они мажут своим дерьмом, дабы раны у врагов долго не заживали. Не знаю, чем смазывает жало своих стрел сын Марса и Венеры, но Юпитер свидетель, рана в моем сердце до сих пор гниет, хотя прошло уже почти 15 лет с момента нашей разлуки. Перед моим отплытием в Африку она рыдала как ребенок, умоляя меня остаться с ней. Наивная, неужели она думала, что я упущу шанс прославить свою семью. Да и увенчанному лаврами легионеру намного легче стать мужем дочери богатого патриция. Хотя, о чем я, белое и красное вино не смешивают. Когда я вернулся, Ирена была уже замужем за подающим надежды 35 летним Луцием Валерием Флакком. Его рабов мы как раз и избили сегодня утром, тем самым нанеся ему оскорбление. Не знаю, что на меня нашло. Но в конце концом, почему этот осел в преторской тоге крадет у меня женщин.

«Ты сумасшедший», — голос совести опять начал свои нравоучения, — «по праву квиритов, которые уже больше двух столетий выбиты на медных досках и выставлены на обозрения таким тупицам как ты, это его рабыня, которую ты по сути, получается украл. Мало того, в нарушении всех принципов ты нарушил девственность чужой дочери, которая стала законной женой Флакка. Почему ты, идиот помешанный на славе, полагаешь, что все должно достаться тебе».

Воспоминания и монолог надоедливой совести пролетели в моей голове как снаряд баллисты.

— Как говорят софисты, — патрицианка подняла свою правую, накрашенную бровь, — не место красит человека, а человек место.

— Некоторые места настолько отвратительны, — парировал я, — что даже боги бессильны сделать их хоть немного привлекательней.

— А ты ничуть не изменился, Марк, — взгляд Ирены стал немного туманен, как будто она перебирала в голове воспоминания, тщательно фильтруя их и выкидывая не слишком удобные в утиль, — все такой же.

— Какой? — меня начинал раздражать пустой диалог с той, вид которой опять причинял мне боль.

Ирена опустила глаза и стала теребить свой шелковый носовой платок. Она отвыкла от резкости, которая свойственна ветеранам и выходцам из плебеев.

— Если мое общение в тягость тебе, эдил Фабианской трибы, — она поджала губы, — то я могу удалиться.

Мне стало неловко, от того, что я так резок со старыми знакомыми. В конце концов, Ирена не виновата в том, что она дочь богатого патриция, а я бедный плебей. Не она выбирает себе мужа, а ее отец.

— Прошу меня простить, — я чуть смягчил тон, — у меня и моего друга была трудная ночь и не простое утро.

— Нас с мужем пригласил к себе на обед великий понтифик, — Ирена улыбнулось, усталой и загадочной улыбкой, — но у моего супруга Луция возникли дела и я решила прогуляться.

— Прости, Ирена, — сказал я, глядя в лицо той, которую когда-то любил, — но меня ждет фламин.

Взглянув последний раз на красивое лицо патрицианки, я как будто хотел запомнить каждый ее локон волос, изгиб бровей и взмах ресниц. Ирена все поняла, и подняла подбородок показав свою шею. Она как будто наслаждалась моим вниманием и моими страданиями. Сжав губы я уже собрался уходить. Это был не разговор, а пытка для меня. Стрела Купидо плотно сидела в моем сердце, а Ирена как будто специально расшатывала ее, причиняя мне адские муки.

— Возьми это, — она вдруг протянула мне маленький свиток из тонкого пергамента, который, по-видимому, делали из человеческой кожи.

Находясь словно в ступоре, я взял послание, на секунду ощутив тепло ее пальцев. Шторки паланкина задернулись и дорогая конструкция удалилась в сторону Палатина. Некоторое время я стоял, держа в руках послание и смотрел, как теряется в толпе белый силуэт норимона.

— Да ты сердцеед, Нерва, — Магнус ехидно присвистнул, держа под мышкой мешок с головой друида, — то-то я смотрю ты шлюх особо не жалуешь.

Тит подошел к стене дома и стал неторопливо мочиться на стену.

— Если бы мне патрицианки записочки писали, — продолжал Магнус, не переставая справлять нужду на стену, — я бы тоже этих замарашек из лупанариев не пользовал.

— Мне вот интересно, — меня взяла злость из-за ситуации, — ты, когда говоришь, то вообще думаешь? Хотя, о чем это я? Думать — это не твое.

Магнус потряс членом, стряхивая последние капли утреннего вина и заправив подштанники поправил тунику.

— Да ты прав, только идиот останется другом человеку, который сошел с ума, — Магнус грустно улыбнулся, — мало того, что ты избил рабов Флакка, так еще и крутишь шашни с его женой.

— Ты многого не знаешь, — отрезал я.

— За то я много повидал, — парировал Тит, — она течет от тебя, как Европа по быку!

— Хватит, — оборвал я Магнуса, — не богохульствуй.

Сердце продолжало отбивать дробь и подавив желание тут же прочитать послание патрицианки я положил записку за пазуху. Из головы все никак не выходил взгляд Ирены.

«Будь я проклят. Amor non est medicabilis herbis (любовь травами не излечивается)», — подумал я и решительно зашагал к воротам храма.

 

Глава VIII. Минуя нас Фортуна вершит дела

 

— Нерва, — Магнус громко высморкался в пальцы и тут же размазал свои сопли о стену с осыпающейся штукатуркой, — ну это же нам должны были заплатить за то, что мы принесли голову этого галльского пройдохи!

Проигнорировав очередное гневное высказывание своего помощника, я продолжал двигаться вперед, то и дело обходя большие мутные лужи, кучи отбросов и дерьма, в изобилии разбросанных в узких улочках плебейского холма. Тит ворчал уже, наверное, полчаса. Он начал бубнить как старая бабка, как только мы вышли из храма и все еще не устал возмущаться алчности фламинов.

— Сколько ты заплатил этому кастрированному индюку, за то, что мы принесли ему жертву, — в глазах у Афрания стояла такая досада, как будто он был наследником Аттала и наблюдал, как алчные римские чиновники считают пергамское наследство.

— Мы не ему принесли жертву, идиот, — парировал я своего жадного друга, — мы принесли жертву Марсу!

— Ага, Марсу, — Тит поставил на ступеньку грязный сандалил и стал самозабвенно скоблить подошву калиги, к которой, судя по запаху, прилипло дерьмо, — да хоть Венере, клянусь ее дуплом. Почему мы еще и заплатили за то, что принесли жертву?

— Потому что лицо обезображено и нет возможности опознать ее владельца, — терпеливо, как ребенку ответил я, — поэтому и пришлось заплатить 50 сестерций. Ну сам подумай, если так не делать, то каждый будет таскать в храм куски мертвых, бесхозных покойников, выдавая их за друидов и других религиозных преступников.

— Будь прокляты эти процедуры, которые обирают храбрецов, — смирившись буркнул Афраний накидывая капюшон, — клянусь Юпитером, почему бы не общаться с богами напрямую.

— Потому что боги не захотят разговаривать с таким скрягой как ты, — шутливо ответил я, оценивая расстояние, которое нам еще нужно было пройти до дома верховного понтифика.

Как только мы вышли из храма Марса, нас догнал младший фламин и передал, что нас с Магнусом пригласил к себе на обед сам великий понтифик Публий Корнелий Сципион Назика. Лидер оптиматов был впечатлен резней, которую мы учинили с Афранием в лесу. Верховный жрец, хотел лично послушать и посмотреть на героев, которые так старательно искореняют врагов Рима и самого Бога войны.

«Во истину, сегодня день неожиданных встреч», — думал я, ощущая за пазухой небольшой свиток с посланием от Ирены.

— Нерва, ты оглох? — послышался как будто издалека голос Тита.

— Замолчи ты хоть на минуту, — я опять стал раздражаться, так как Магнус прервал мои размышления, — ты вот уже час рот не закрываешь!

— Давно тебя хотел спросить, — Тит проигнорировав мой раздражительный тон и бесцеремонно продолжил засыпать меня вопросами, — как погиб твой отец?

— Его убили галлы, — отрезал я и накинул капюшон, так как заморосил мелкий противный дождь.

-Ты уже говорил, — теперь стал раздражаться Магнус, — я твой друг в конце концов!

Афраний был порядком расстроен потерей 50 сестерций и утомительной дорогой на Палатин. Все его тело кричало, что подземный мир просто рай, в сравнении с миром живых, где царит несправедливость, а жизнь помощника эдила сопряжена с невыносимыми муками и обидными расходами.

— Хорошо, — согласился я, — я расскажу тебе как погиб мой отец. Только обещай, что после этого ты заткнешься и будешь помалкивать, пока мы не доберемся до дома понтифика.

Магнус радостно закивал и достав сушеные тыквенные семена приготовился насладиться рассказом.

— Мой отец, да упокоится его душа в царстве Плутона, был храбрым центурионом и честным гражданином, — начал я свой рассказ.

Он всю свою жизнь посвятил Республике, моему воспитанию и прославлению нашего увядающего рода. На общественных началах он взялся бороться с засильем галлов-перегринов на рынках и кабаках Авентина. Мой отец, будучи помощником квестора, боролся также и с пропагандой древо поклонников друидов, которую они вели среди рабов кельтов. В это время, я был в составе легиона в Испании. Мы тогда подавляли мятеж кельтиберов и я не мог помочь своему отцу в его благородных и общественно полезных делах.

— Ну, и что дальше? — спросил нетерпеливый Тит.

— Ничего, — ответил я, с удовлетворением понимая, что разговор помог нам скрасить дорогу до ворот скромного дома великого понтифика, — его вскоре нашли убитым. По всей видимости на него напали четверо или пятеро профессиональных убийц.

Моего отца обнаружили в луже собственной крови, в трех шагах от доходного дома, в котором он снимал квартиру.

— Так может это не галлы? — спросил Магнус почесывая небритый подбородок, на который налипла шелуха от тыквенных семян.

Все говорило о том, что Тит разочарован моим скупым рассказом. Но увы, жизнь достаточно прозаична и не похожа на красивые легенды о героях и поверженных чудовищах.

— А кто? — я с вызовом посмотрел в глаза Магнусу.

— Все, все, -Тит примирительно развел руками, — что ты такой нервный, Марк?

— Ты любого выведешь из себя, — ответил я, громко ударив несколько раз висящим на цепочке деревянным молотком, в обитые железом ворота дома главы оптиматов.

— А вдруг это ловушка, — зашептал Тит, с недоверием оглядывая внушительные ворота, в которые я только что постучал.

Будто отвечая на вопрос Магнуса ворота со скрипом отворились и лысый раб в чистой серой тунике с медной табличкой на груди смерил нас презрительным взглядом.

— Я эдил Фабианской трибы, Марк Теренций Нерва — представился я и указал на Тита, — а это мой помощник, Тит Афраний Магнус. Великий понтифик пригласил нас на обед.

Лицо раба вытянулось от удивления и его презрительный взгляд сменило подобострастие, смешанное со страхом.

— Мир вам, граждане, — привратник поклонился и впустил нас в тесный, крытый дворик с небольшим бассейном с рыбками, который был искусно выложен греческой мозаикой, — Публий Корнелий Сципион Назика с нетерпением ждет вашего прихода. Прошу вас оставить оружие и следовать за мной.

Раб показал на резной стеллаж, где лежало несколько гладиев и пара острых греческих кинжалов.

В глазах Магнуса стояла тоска, когда он расставался со своим мечом. Признаюсь, я тоже не испытывал радости остаться безоружным. Привычка носить клинок накладывает свой отпечаток. Без оружия чувствуешь себя голым.

Мы проследовали через украшенный фресками коридор виллы. Вдоль стен стояли бюсты предков семьи Сциопиона, а на самих стенах висели посмертные маски родственников понтифика. Увидев величественный ряд героев, запечатленных в камне, меня охватила сожаление, что моей семье особо хвастаться не чем. Магнус же отнесся равнодушно к выставке скульптур, прославлявших семью Корнелиев. Наконец мы вошли в просторный обеденный зал, где за богато накрытым столом возлежал сам понтифик в белоснежной тоге с толстой красной сенаторской каймой. Это был толсьый, крепко сбитый мужчина 50 лет. Волевой подбородок и скулы, заплывшие жиром, выдавали в нем потомка знатных семей. Его когда-то густая шевелюра поредела, а глаза выдавали искушенного в интригах и политической борьбе человека. Он был один, если не считать смуглого мальчика-раба, который стоял подле него.

Увидев нас Назика оживился и, встав с ложа, пошел нам на встречу раскрыв руки, как будто мы были его старые друзья.

— Хвала Юпитеру, Марсу и Квирину, рад тебя видеть, Марк Теренций Нерва, — Назика радушно пожал мне руку, — твой отец гордился бы тобой.

— И тебе доброго здоровья, великий понтифик, — ответил я, несколько обескураженный тем, что глава нобилей так радушен с мелкой плебейской сошкой, коей я являлся.

Назика не обделил вниманием и Магнуса, поздоровавшись и с ним.

Не прошло и нескольких минут, как мы уже возлежали за столом и понтифик потягивая вино слушал, как мы с Афранием боролись с незаконным культом друидов в том лесу, наматывая их кишки на стальные жала своих клинков.

После скупого рассказа о резне (я не философ и не мастер витиеватых рассказов), глаза понтифика заблестели и он стал расспрашивать подробности.

— Это потрясающе, славный сын рода Теренциев, — пробасил Назика вытерев жирные руки о курчавые волосы мальчика-раба, — но как ты обнаружил место их незаконного празднества?

Мы с Магнусом переглянулись, уж очень не хотелось нам рассказывать о методе сыска, который мы с ним практиковали весь этот январь, замучив 35 рабов и перегринов кельтского происхождения. За столом повисло неловкое молчание. Вдруг в обеденном зале появился лысый раб-привратник.

— Прибыл претор Луций Валерий Флакк, со своей супругой, — продекларировал привратник.

Магнус от неожиданности подавился вином, а в моей голове забегали тревожные мысли.

«Мда, этого еще не хватало», — подумал я, готовясь к худшему.

Я совсем забыл, что мне несколько часов назад говорила Ирена. Она тоже была приглашена на обед к понтифику вместе с супругом. Супругом, которого я серьезно оскорбил, избив сегодня утром его слуг и незаконно удерживая его рабыню.

«Supra nos Fortuna negotia curat (минуя нас Фортуна вершит дела)» — подумал я и приготовился расхлебывать кашу, которую сам и заварил.

 

Глава IX. Пустые слова — большие неприятности

 

Понтифик не стал вставать с ложа, а был как будто разочарован тем, что рассказ о ходе нашей операции по искоренению культа друидов откладывается. Хотя принцип — «ласкай чужих жен, свои и так никуда не денутся» никто не отменял.

В обеденный зал претор Луций Валерий Флакк вошел первый. Его раздражение чувствовалось даже на расстоянии.

— Приветствую тебя, потомок славного рода Сципионов, — громко продекламировал Флакк, подняв в руку, — ты представляешь, Публий, эти плебейские выродки украли мою рабыню и избили моих слуг.

Сказав эти слова, он вдруг увидел меня с Магнусом, лежащих за одним столом с понтификом. В обеденном зале повисла тишина, которую, наверное, можно было резать ножом. Следом в помещение вошла Ирена, которая слегка придерживала подол красного платья из китайского шелка, усеянного бисером.

— Будь я проклят, — пробормотал обескураженный Флакк.

Не имею понятия, специально ли Назика спланировал нашу с Флакком встречу, либо это вышло случайно. Думаю, что понтифик все знал, в том числе и о стычке, которая произошла во дворе доходного дома, где я жил.

— Приветствую тебя, мой друг, — Назика радушно улыбнулся и широким жестом показал на свободные места, — и тебя прекрасная Ирена, располагайтесь и чувствуйте себя как дома.

Не знаю, кто был больше удивлен нашим с Титом присутствием на обеде у понтифика — Флакк или Ирена, которая всегда могла надеть маску безразличия на свое лицо, чем не преминула воспользоваться. Претор же не смог сделать свою патрицианскую рожу проще, и, ложась на свободное место, около Тита, сверлил меня взглядом, полным ненависти. Ирена расположилась около мужа и даже не смотрела в мою сторону, хотя я чувствовал ее любопытство, которое размером не уступало Сцилле.

В гнетущей тишине рабы, прислуживающие за столом, разлили дорогое вино по серебряным бокалам. Все лежащие за столом молчали. Флакк злился. Ирена держала на лице маску равнодушия. Тит пил вино, пытаясь спрятать свою физиономию за улыбкой довольного жизнью обывателя. На лице же великого понтифика нельзя было прочитать ничего.

— Ну, позволь мне представить тебе, Луций, и тебе Ирена, — обратился к супружеской чете Назика, — моих гостей.

Ирена взглянула на меня и быстро отвела глаза в сторону. Флакк же, так и не посмотрел на нас с Магнусом, молча выпил вина из красивого, серебряного кубка.

— Это эдил Фабианской трибы Марк Теренций Нерва и его помощник Тит Афраний Магнус, — Назика указал жестом сначала на меня, а потом на Тита, — а это претор Луций Валерий Флакк и его красавица жена Ирена.

Магнус и я вежливо кивнули сначала Флакку, потом Ирене. В глазах женщины мелькнула насмешка. Флакк, не ответил на приветствие и сидел с каменным лицом.

— Ну, прошу тебя, Марк Теренций, — понтифик не мог скрыть своего нетерпения, — продолжай свой увлекательный рассказ.

Постепенно я стал понимать, насколько жизнь знатных и богатых патрициев является пресной, хотя они не испытывают недостатка в дорогих пряностях. В глазах этого зрелого и искушенного жизнью мужчины мелькал юноша, который жаждал приключений.

Мало кто из вас представляет, насколько тяжело бремя потомка знатного рода. Ты уже не принадлежишь себе, так как за тобой стоят деяния твоих предков. Ты не имеешь права ошибаться и рисковать именем своей фамилии. Тебе все время приходится жить в напряжении и нет возможности пуститься в авантюру. В частности, ты не можешь уйти в лес и убивать религиозных преступников, так как твоя жизнь имеет большую цену, и от тебя зависят многие. У знатного, влиятельного патриция нет возможности изваляться в грязи, как у меня или Магнуса, а если и получится, то отмыться будет не просто.

— В общем мы с середины декабря, вместе с Магнусом ловили и пытали подозрительных рабов и перегринов кельтского происхождения, — продолжил я свой рассказ, я не хотел лгать верховному понтифику и говорил все как есть, — на 35 кельте нам повезло и он под пытками все рассказал.

— Но это же преступление, — Флакк взглянул на меня как коршун, — ты не имел права причинять имущественный вред владельцам этих рабов и тем более пытать и убивать перегринов, которые являются клиентами знатных римских семей.

— Оставь в покое моих гостей, Луций, — одернул претора Назика, — мы сейчас за столом, а не на суде.

— Как верховный понтифик и знаток сакральных законов и римского права, — начал понтифик привычным властным басом, — я скажу, что эдил, нарушил законы, преследуя благую для Рима цель!

Лидер оптиматов поднял вверх указательный палец и обвел взглядом всех, кто был за столом.

— Скажи мне, претор, — обратился понтифик к Флакку, — что важнее для Рима, — жизнь жалких рабов и иностранцев, которые нас ненавидят, или процветание римских национальных богов? Несомненно, Нерва нарушил права собственности и гостеприимства. Но, как эксперт права квиритов скажу: не является преступлением нарушения права, если виновный в этих деяниях защищал более важные интересы Республики. Ну, а что стоит на первом месте — право собственности и неприкосновенность иностранцев или религиозная чистота римских нравов? Безусловно, действия эдила оправданы. Он действовал во благо Рима, а значит во благо всех нас.

Флакк понял, к чему клонит понтифик и надувшись молчал. Ирена вообще, делала вид, что ничего такого и не происходит. Было впечатление, что патрицианка в данный момент вообще одна. Магнус же, как только понтифик начал нашу с ним апологию, даже пить перестал. Он лежал и ловил каждое слово Назики. Определенно, простоватый Тит проникся к патрицию, так как не слишком искушен в интригах и не знает, насколько аристократы могут быть коварны.

— Квириты размякли, — продолжил понтифик, — они забыли, что такое настоящий римлянин и как он должен себя вести среди этого пришлого сброда.

— Ну, а что мне делать, — раздраженно ответил Флакк, — если придут люди, они придут с исками, а я как добропорядочный гражданин и честный судья не могу лгать по поводу судьбы их собственности и клиентов. Ведь эдил и его помощник виновны и как только закончится срок полномочий этого магистрата, то я удовлетворю все иски, направленные против этих палачей.

— Дабы избежать скандала с потерпевшими, храмовая казна все оплатит, — стукнул кубком о стол понтифик, — они, эти храбрецы, вдвоем одолели десятки скрытых врагов Республики. Клянусь, они любимцы Марса и достойны всяческих похвал, а не исков, которые стряпают за деньги софисты, нахватавшиеся основ юриспруденции.

— Как скажешь, Назика, — продолжил, Флакк, — но этот эдил, кроме всего прочего, украл у меня рабыню и избил моих рабов.

«И трахал твою жену», — мысленно добавил я.

Назика посмотрел в мою сторону, ожидая что же я отвечу.

— Рабыня, которую кельты хотели зарезать в честь своего праздника, — начал я, отметив, что при упоминании невольницы глаза Ирены, сверкнули, — осталась жива и я по праву оккупации и трофея забрал ее себе.

Флакк скривил губы и уже хотел то ли выругаться, то ли плеснуть в меня вином от злости, но его опередил Назика.

— За эту рабыню ты также получишь возмещение из храмовой казны, — понтифик довольно улыбнулся, — ну, а сейчас дорогие гости, прошу приступить к трапезе.

Должен признать, все что произошло, не укладывалось в моей голове. Будучи из плебейского рода, я привык с настороженностью относиться к патрициям. А уж лидеры оптиматов в моем воображении представлялись этакими кровопийцами, которые презирают низшие сословия. В целом я был обескуражен и приятно удивлен, тем, что наконец-то Республика, в лице понтифика, оценила мой труд.

Весь обед мы провели за дружеской беседой. Должность верховного жреца Юпитера, Марса и Квирина не мешала Назике шутить и искренне смеяться над грубоватыми шутками Тита. Магнус вообще почувствовал себя как рыба в воде и его рот вообще не закрывался. Ирена, чуть навеселе, смеялась, показывая свои белые как жемчуг зубы. Только Флакк был по-прежнему мрачен. Он не ожидал, что такое отребье как мы, получит такую мощную протекцию со стороны Публия Корнелия Сципиона.

-… когда эти грязные испанские псы прорвали наш строй, — травил очередную байку Магнус, — я подумал, что это конец. У меня в левой руке сигнум, в правой гладий, а на плече сумка с серебром центурии. Вокруг трупы, кровь, крики этих бородатых выродков. Наша центурия дрогнула, а центуриона убили на моих глазах трое или четверо кельтиберов. Ну думаю, вот и пришел тебе конец Тит Афраний Магнус. Жаль только, что казна отряда достанется этим псам.

Магнус пригубил вина и все, в том числе и Флакк, стали с интересом слушать простую, но увлекательную историю бывшего сигнифера.

— В общем приготовился я к смерти, — продолжил повествование Магнус, — бежать, чтобы попасть на децимацию — это не мое. Да и не привык я бегать, клянусь Марсом. Вижу, прет на меня, наверное, дюжина варваров. Их лица искажены злобой, в руках у них разномастное оружие — длинные кельтские клинки, короткие копья, устрашающие секиры, которые могу срубить голову даже быку.

Афраний затих, наслаждаясь моментом и положив в рот кусочек жареной баранины неторопливо пожевал его, запив глотком вина. Все затаив дыхание слушали рассказ простого легионера. Для патрициев, которые редко бывают на передовой, а если и служат, то лишь при штабе или в крайнем случае в кавалерии, рассказ о резне был в диковинку.

— Тут откуда не возьмись, появляется Марк, — Тит кивнул в мою сторону, — весь в крови, как будто был на жертвоприношении, шлема нет, щита нет, а в руках неизменные гладий и спата. Он врубился в их толпу, как волк в стадо овец. Только и видно было, как летит варварская требуха в разные стороны. Ну, а потом пришла подмога и парни, сформировав каре, закидали пилумами всех этих испанских свиней. Марка тогда серьезно ранило, всей центурией выхаживали нашего опциона.

— Увлекательный рассказ, клянусь Марсом! Ты Магнус и ты Нерва, отличные легионеры и хорошие граждане. — резюмировал довольный Назика.

Флакк же сморщился, Ирена искоса глянула в мою сторону, а я выругался про себя, так как не любил, когда на моей персоне заостряют внимание.

— Благодарю за похвалу, великий понтифик, — ответил я, — мой друг немного преувеличивает. В той ватаге, которая хотела захватить сигнум, варваров было не десять, а всего семеро.

— Пустяки, — Назика, уже чуть пьяный поднял бокал, — хочу выпить за всех славных легионеров, которые заложили фундамент величия Республики. Слава Янусу!

— Слава Юпитеру! — поднял бокал раскрасневшийся Магнус.

— Слава Квирину! — подхватил Флакк.

— Слава Марсу! — вставил и я свои пять ассов.

— Слава Юноне! — тихо прошептала Ирена, покосившись на меня.

Общее настроение компании после увлекательных рассказов Магнуса улучшилось. Да и выпитое цикубское вино, с отличной, отнюдь не вычурной, но вкусной едой, располагало к этому.

В самый разгар веселья в обеденный зал опять вошел лысый привратник и аккуратно подойдя к понтифику что-то зашептал ему на ухо.

— Друзья, — крикнул понтифик, у которого от веселья лицо было красным, как после терм, — не хотите ли посмотреть каких бойцов мне привез мой знакомый ланиста?

Все одобрительно закивали, ведь кровавые развлечения — это страсть римлян, тем более, когда льется не своя кровь, а чужая.

Всей веселой компанией, мы выдвинулись поглазеть на живой товар, которым решил похвастаться Назика. Неудовольствие выразила лишь Ирена, сославшись на то, что не любит гладиаторские бои, как и самих бойцов. Пройдя несколько помещений, мы оказались в просторном внутреннем дворе, оборудованном для проведения одиночных боев. Назика, хоть он это и не афишировал, был просто одержим гладиаторскими поединками и был большой знаток боев любого вида, с оружием и без.

Наконец выйдя на свежий, чуть сырой воздух, нашему взору предстали пятеро крепких бойцов, которых сопровождал невысокий грек, лет 40, с цепким взглядом, курчавой черной бородой и светлой кожей. Это был ланиста, который поставлял самый дефицитный товар, естественно по заоблачным ценам. Он также владел информацией, которая помогала делать правильные ставки. Он был в курсе того, какой гладиатор страдает от запоров, а какой перед боем устал от шлюх и т. д. и т. п. В целом человек нужный до крайности, в особенности если ты делаешь ставки и весьма крупные.

Поздоровавшись с ланистой Назика стал ходить вдоль строя бойцов и ощупывать их как лошадей. Понтифик заглядывал рабам в рот и смотрел зубы, щупал мускулы. Рядом все время находился противный грек и подобострастно делал какие-то замечания и кидал похвальбы в отношении навыков и умения своих гладиаторов, которых, я уверен, продавал Назике по конским ценам.

Мне ланиста сразу не понравился. Не люблю я этих паразитов, которые наживаются на более молодых и сильных, отправляя их на смерть. Да и вообще, мое настроение стало портится. Эскулапы, про такие перепады морального состояния, обычно говорят, что в душу человека заглянул Плутон.

— Вот, этот кулачный боец, — быстро заговорил работорговец, — просто Геракл, он поистине титан данного вида единоборств!

Видя, что понтифик заинтересованно стал тереть подбородок, осматривая рослого и широкоплечего бойца, ланиста решил подбросить дров в костер желаний верховного жреца.

— Может римляне и величайшие солдаты Ойкумены, — продолжал нахваливать гладиатора грек, — но ни один легионер не сравнится с Аристодемом, если будет безоружным.

Действительно, кулачный боец, которого хвалил противный грек, внушал уважение своими пропорциями и длинными, мускулистыми руками. Красивое, безбородое лицо бойца и голубые глаза выдавали в нем фракийца. Портила внешний вид лишь кривая переносица и поломанные уши.

— Фракиец Аристодем, — продолжал нахваливать своего фаворита ланиста, — с детства выступает в греческом стиле и ему нет равных среди кулачных бойцов.

Назика любил именно греческий кулачный бой, а не входивший в моду римский, где бойцы одевали на кулаки свинцовые перчатки. Понтифику нравилась та быстрота и грация греческого стиля, где бойцы обременяли свои кулаки лишь перчатками из сыромятной кожи. Да и использовать данных бойцов можно было много раз, в отличие от тех гладиаторов, которые калечили друг друга тяжелыми свинцовыми накладками.

— Клянусь Марсом, — Тит совсем попутал берега, но ему простительно, в кои-то веке он в центре внимания у патрициев, да еще у каких, — это звучит как оскорбление!

Назика, обернулся и с непониманием уставился на криво улыбающегося Магнуса.

— Пусть твой Аристодем сразится со мной, — Магнус обратился с растерявшемуся ланисте, — никто тебя не тянул за длинный язык!

Ланиста посмотрел на понтифика, как бы ища защиты. Но у потомка Сципиона уже забурлила в крови жажда ставок и риска.

— Ты сказал, — Магнус ткнул пальцем в грудь ланисте, — что твой Аристодем уложит любого легионера, если у того в руках не будет оружия!

Флакк и Назика одобрительно закивали, соглашаясь с Магнусом. Как говорится — еt semel emissum volat irrevocabile verbum (и едва ты его произнес, улетает невозвратное слово).

— Но, господин, — ланиста забеспокоился, — товар еще не куплен!

— И не будет куплен, — понтифик нахмурил брови, — как ты смеешь говорить такие слова? Это тянет на оскорбление величия римского народа!

— Простите, господин, — ланиста поклонился понтифику, — я не хотел оскорбить квиритов, но Аристодем мастер своего дела. Я переживаю за вашего гостя, который, наверное, не понимает ситуации из-за веселого настроения, и за руки своего бойца!

Дернув за рукав Магнуса я пытался его немного привести в чувства. Тит конечно не мальчик для битья, а его внушительная, чуть полноватая фигура многих успокаивали лишь одним видом, но в сравнении с Аристодемом, Афраний выглядел очень скромно.

— Несите кожаные перчатки, — не обращая на меня внимание крикнул Тит, — я покажу этим перегринам с их вшивыми бородами, как оскорблять римских солдат!

Ланиста растерянно хлопал глазами, не зная, что делать, но Назика уже все решил. Он хлопнул в ладоши и с предвкушением потер их.

— Я оплачу все расходы, — пробасил понтифик работорговцу и, положив руку на плечо обескураженному ланисте, добавил, — после своих слов, ты не вправе отказывать!

Взгляд ланисты стал жестче. Он поклонился Назике и кивнул Аристодему, на которого вся эта возня в богатом патрицианском доме не произвела впечатление. Он многих и многое пережил, а его кулаки сломали сотни переносиц.

— Только прошу заметить, — Тит поднял вверх палец, — этот перегрин, поставщик живого товара, когда хвалил своего бойца, ничего не сказал о том, что состязаться мы будем по правилам кулачного боя! Ланиста во всеуслышание, клянусь орлом своего легиона, в котором я проливал свою и чужую кровь, утверждал, что его… этот, — Тит пытаясь выговорить непривычное греческое имя, — Аристодем, уложит любого, если тот будет без оружия.

Назика и Флакк опять одобрительно закивали, а ланиста сощурил глаза, стал понимать, что его, по всей видимости, провели, ну либо хотят это сделать. Наблюдая эту сцену мне почему-то стало тоскливо. Диалог великого понтифика и ланисты, выдавал в Назике обычного римлянина, который просто очень богат, но его также, как и обычного квирита терзают страсти. Магнус, который ведет себя как какой-то актеришко, да нет, и того хуже, он хочет ради дешевой популярности биться с гладиатором. Все это выглядело жуткой нелепостью, неудачной шуткой. Страшная правда стала заполнять мой мозг — прежняя Республика достойных римлян умерла безвозвратно.

O tempora! O mores! (о времена, о нравы), — подумал я, глядя как раб принес кожаные перчатки и протянул одну пару Титу, а другую Аристодему.

Пока Тит готовился к драке с Аристодемом к великому понтифику подтянулись еще гости. Получивший в этом году квестуру Марк Порций Катон, внук знаменитого ненавистника Карфагена, с ходу понял суть дела и уже с азартом делал ставки в окружении других гостей, которых набежало примерно с дюжину. Повеселел даже ланиста, так как по сути выступил организатором ставок и свой процент в любом случае поимеет в свою мошну.

— Если победит Магнус, — взмахнув рукой крикнул Назика, расплескав дорогое вино на узорчатый пол, — забираю всех этих рабов бесплатно.

— А если победит Аристодем, господин, — подобострастно спросил ланиста, глядя снизу-вверх на понтифика, как собака на хозяина в надежде что тот кинет кость, — что будет тогда?

— Заплачу за всех в двойном размере! — громко пробасил потомок Сципиона и утробно икнул.

Вся толпа оптиматов громко закричала, предчувствуя интересный и не предсказуемый бой, в котором Магнус олицетворял римского легионера, а Аристодем фракийского воина. Безусловно, именно так воспринимали пьяные и веселые гости будущую схватку. Сидя на гладкой деревянной лавке и потягивая хорошее вино, я не разделял общего веселья. По моему мнению судьба подвыпившего Магнуса предрешена. Конечно была вероятность того, что, если Тит будет использовать запрещенные приемы борьбы и грязного кулачного боя он победит закаленного во многих схватках кулачного бойца. Но эта вероятность была настолько мизерна, что не стоила даже того, чтобы поставить и медный асс на Магнуса. Хотя конечно же, я болел за своего друга и сослуживца, но в глубине души мне не нравилось, что простодушный Афраний так легко мог переступить через римские понятия о чести и приличии. Только вольноотпущенник так запросто может выступить в позорной для истинного римлянина роли гладиатора.

Наконец грек работорговец вышел на середину импровизированной арены и громко, как залихватский зазывала, попросил внимание уважаемой публики.

— Славные отцы великого Рима, — начал свою пафосную речь ланиста, задирая вверх свою острую курчавую бородку, — в доме славного Публия Корнелия Сципиона сойдется римская отвага и непредсказуемость, и фракийская стойкость и опыт.

Олигархи закричали практически разом тряся бокалами. Они отличались от плебса, который жаждал хлеба и зрелищ, только тем, что оптиматы были сыты. Причем некоторые поели уже несколько раз и выблевавшись пытались снова закусывать и пить.

«Клянусь Юпитером, я многое сегодня повидал, но боюсь, что это только начало», — подумал я и хлебнул цикубского вина, все больше хмелея.

В глаза бросились угрюмые лица рабов-гладиаторов. Они смотрели исподлобья на веселье хозяев жизни. В них не чувствовалось ненависти. Они привыкли быть на дне жизни. Но я бы поклясться всем римским пантеоном богов, что своего шанса, если Фортуна им улыбнется, они не упустят и зальют Италию римской кровью. С тоской посмотрев на дряблую ручонку претора Флакка и на бугры мышц, и суровые лица рабов гладиаторов, я опять пригубил вина. Голова уже шла кругом от массы впечатлений, которые я сегодня получил. Все тело ныло от прошлого боя с кельтами и драки с рабами. Но что делать, надо держаться.

«В Испании такие трудности меня бы лишь обрадовали», — я, улыбнувшись своим мыслям, стал непроизвольно искать взглядом Ирену.

Патрицианка стояла с небольшим серебряным кубком около мужа и азартно смотрела, как готовятся к поединку Магнус и Аристодем.

— Начали, — крикнул ланиста и бойцы осторожно начали сходиться.

Взглянув на Тита, который развел руки, облаченные в перчатки как заправский борец, я уловил в его уже трезвых глазах тень сомнения.

De lingua slulta incommoda multa (из-за пустых слов бывают большие неприятности), — с горечью подумал я и приготовился, признаюсь с интересом, смотреть, как мой друг будет выпутываться из ситуации, к которой его подвел свой собственный язык.

— Магнус, Магнус, — скандировали оптиматы.

За Аристодема никто, ничего не кричал. Римлянин никогда не отступится от своих патриотических принципов. Такова его природа. Кем бы ни был квирит, он всегда стоит за своих.

Афраний чуть наклонился и сделал вид, что пытается пройти в ноги Аристодему. Фракиец не купился, а продолжал выцеливать челюсть нахального римского выскочки. Бойцы кружили на арене как волки, которые желали порвать глотки друг другу. Наконец Аристодем сделал быстрое движение и молниеносным ударом в лицо с левой руки свалил Магнуса на пол.

По рядам зрителей прошел свист и разочарованный гул.

— Вставай, — закричали пьяные гости, — поднимайся, легионер.

Ланиста стоял и удовлетворенно скалился. Он понимал, что сегодня его день и большие барыши не за горами. Сюрпризов не будет, а ветеран, лишь неудачник, который попусту бахвалился на благо ему, торговцу прекрасными бойцами и отменными гладиаторами. У римлянина нет ничего, что бы помогло ему победить великолепного Аристодема.

Фракиец не кинулся добивать Магнуса. Он был уверен, что и так разделается с римлянином. Быть может этот бывший легионер был причастен к тому, что Аристодем теперь раб. Нет, так просто этому римлянину не уйти.

Тит на удивление быстро вскочил на ноги и утер кровь, которая тонкой струйкой потекла из рассеченной левой брови. Стараясь сохранить лицо Афраний победно поднял правую руку, показывая, что с ним все в порядке.

Бойцы опять закружились, неотрывно глядя друг на друга. Стойка Тита было низковатая, а руки он держал так, чтобы схватить противника и повалив на пол добить его уже лежащим. Боец-фракиец прекрасно понимал тактику своего визави и быстрыми, легкими ударами пресекал попытку Тита с ним сблизиться. Так прошло пара минут и гости стали посвистывать, желая зрелища и желательно кровавого. Наконец Аристодем, сделал быстрый под шаг и опять нанес резкий удар левой рукой в лицо Афранию, который опять оказался на полу. По залу прокатился ропот. Оптиматы не хотели, чтобы бывший легионер так позорно проигрывал. Магнус опять встал и потряс головой, раскидывая вокруг себя капли алой как вино крови, пытаясь привести себя в чувства и как-то взбодриться. На этот раз удар грека пришелся под глаз Титу и полностью закрыл его кровоподтеком. Зрители, в том числе и Назика, приуныли. Не думаю, что верховный понтифик расстраивался из-за денег, их у него было слишком много чтобы боятся нищеты. Потомок Сципиона не желал верить, что Марс отвернется от римлянина, когда на весах престиж Республики.

Аристодем совсем успокоился. Фракиец, кивнув довольному ланисте, который в ответ подмигнул своему любимцу, который в эти минуты делает его богатым. Окровавленный Магнус опять чуть пригнулся и не желая отказываться от своей провальной тактики опять попытался зайти Аристодему в ноги. Тит двигался вяло, его ноги плохо слушались своего владельца и это не мудрено. Со стороны было явное физическое превосходство фракийского атлета, над безусловно крупным, ну уж очень растренированным легионером. Аристодем опять выбросил вперед левый кулак, целясь в переносицу ветерану. Все замерли, ожидая очередного падения Магнуса. Зрители понимали, что это конец и чуда не случится. Все стали осозновать, что Афраний — это мастер меча, а может быть просто веселый рассказчик и не более. Вдруг Магнус легким движением сбивает своей правой летящий в его лицо кулак и тут же со всей силы, правой ногой, бьет в выставленную вперед ногу грека. Неистовый крик заполнил просторный двор и зрители этого неординарного поединка оживились. Их сердца наполнила надежда на чудо и удачу простого ветерана, который был плоть от плоти Республики. Уж не знаю, кого они представляли в лице Аристодема. Быть может оптиматам он казался великим Пирром, а мой друг Магнус теми храбрыми и простыми римлянами, которые терпя поражение за поражением от потомка Александра Великого не хотели подписать хоть и почетный мир с Пирром, но все же предложенный именно греком и на его условиях. Римляне никогда не заканчивали войну после проигранной битвы.

Аристодем был обескуражен той резкой трансформацией, которая произошла с его противником, который так долго разыгрывал из себя простачка. Этот хитрый ветеран провел опытного бойца и лишил его возможности двигаться как прежде. Тяжелый удар ноги Тита оставил большой кровоподтек на бедре сына гор и тот стал заметно прихрамывать. Но бой был еще не закончен и бойцы опять закружились в своем танце. Фракийская рысь и римский волк опять сошлись в кровавом поединке. Поймав кураж, Магнус выстрелил как пружина и кинулся в ноги фракийцу, но Аристодем уже ждал этого. Фракиец выбросил вперед свое колено и ударив Афрания в корпус сбил его дыхание. Если бы Тит был чуть медлительней, то тяжелый удар фракийского атлета превратил бы челюсть моего друга в крошево. Сказывалось, что фракиец все же не мастер грязных ударов и его сила в руках. Бойцы упали на пол. Магнус оказался сверху. Было видно, что моему другу очень тяжело и возможно его ребра сломаны. Но это был шанс Тита победить опасного бойца. Сейчас Магнус бьется не за похвалу Назики, не за славу и почет. Мой друг бьется за все легионы Республики. До меня стало доходить та простая как сухарь легионера истина. Магнус — это простой плебей. Он воевал за свою Родину, но прозябает. Он и тысячи таких же трудяг мерили своими калигами многие мили испанских, африканских и галльских дорог. Сражались с дикими ордами. Терпели поражения, но неизменно побеждали благодаря своей дисциплине, стойкости и неприхотливости. Тит сражался не за себя. Он сражался за честь легионов. Он должен либо победить, либо умереть, как бы высокопарно это не звучало. Тем, кто не носил тяжелые калиги и не голодал по нескольку дней, отражая одну атаку варваров за другой, этого понять не дано.

Аристодем, как мастер своего дела и по всей видимости не такой уж профан в борьбе схватил Тита за шею и прижался к нему, не давая тому бить себя. Магнусу стало не просто. Кровь начала хлестать из ран на лице моего друга, заливая красивую мозаику на полу и лицо тяжело дышащего Аристодема. Дыхание Тита оказалось сбито, а сил у моего друга совсем не оставалось.

Зрители неистовствовали. Назика кричал своим басом как последний плебей. Флакк, сжав кулаки выл, а его глаза блестели от захлестнувшего азарта. Ирена и другие патрицианки затаив дыхание следили за кровавой драмой, где честь Республики отстаивал ветеран, который, Марс свидетель, смог опрокинуть опытного атлета. Это было зрелище достойное похвалы и внимания. Аристодем обхватил Магнуса бедрами и руками и сделал быстрое движение, силясь столкнуть Тита с себя. Но мой друг уже чуял великолепный запах победы и славы. Что было сил Афраний ударил фракийца локтем. Страшный удар пришелся Аристодему в лоб. Кожа на лбу фракийца лопнула и хлынувшая кровь стала заливать ему глаза, смешиваясь с кровью Тита. Не знаю, как удалось Аристодему вырваться из цепких объятий Магнуса, но это случилось. Тит на мгновение потерял контроль и фракиец, столкнув его с себя, перекатившись быстро встал на ноги. Зрители замерли. Этот бой вызывал потрясающие эмоции, он был не предсказуем как движение молний, которые посылает Юпитер, скача по небесам на своей колеснице. Все происходило так неожиданно и успех был так переменчив, что даже стальные канаты вместо нервов не смогли бы выдержать такого напряжения. Афраний сам не понимал, как такое могло произойти. Аристодем был у него в руках и победа была так близка. И вот, дикий фракиец с окровавленным лицом, опять стоит на ногах целясь своими стальными кулаками в лицо усталому ветерану. Зрители, в том числе и я, были потрясены выносливостью и силой фракийского атлета. Оптиматы ждали, понимая, что именно сейчас все будет решено. Глаза фракийца дико сверкнули и он бросился на Магнуса как зверь, но подбитая нога подвела его. Аристодем оступился и налетев на кулак Афрания опрокинулся на пол и замер. Спустя секунду обессиленный и залитый кровью сел на пол и Тит Афраний Магнус, бывший сигнифер, ветеран, плебей, который бился за честь Республики и за легион, в котором когда-то давно проливал свою кровь.

 

Глава X. Тени из прошлого

 

— Мы готовы, Нерва, — крикнул центурион хриплым от волнения и злости голосом запрыгивая на палубу либурны, — отводи людей.

Час назад лагерь нашей центурии мирно отдыхал, дыша чистым воздухом Лузитании. Проконсул Квинт Фабий Максим Эмилиан справедливо полагал, что без должной охраны двух речных либурн, которые должны были перевезти внушительную партию серебра на восток Испании, а потом и в Рим, не обойтись. Естественно вышло все не так спокойно, как и предполагало командование. Варвары, под предводительством проклятого Вириата, который в свое время был пастухом, а теперь метил на царский трон Лузитании, быстро раскусили нашу тактику.

В отличие от запальчивых кельтиберов, у которых вместо крови в жилах текло горькое ячменное пойло, лузитаны никогда не атаковали наши легионы в честном бою, а предпочитали резать обозы снабжения и торговые караваны. Рим оказались не готов к такой хитроумной тактике и постоянно нес потери, пытаясь достать партизан, которые растворялись словно призраки, оставляя после себя лишь трупы легионеров и лояльных Риму местных жителей, в основном купцов. Дошло до того, что римские юноши, подлежавшие призыву, рубили себе большие пальца на руках и приходили на Марсовое поле калеками. Многие отцы семейств из-за этого подвергались штрафам, да и махинации при жеребьевке во время мобилизации стали не редкостью. Зато, сбережения консулов, занимающихся подбором солдат на войну в Испании, раздулись до неприличия и по слухам достигали сотни тысяч сестерций с каждой призывной компании.

До отплывающей либурны надо было пройти футов 300, но это было не легко. Лузитаны сломали главные ворота нашего небольшого лагеря, который расположился на берегу Дурия, реки впадающей в море, где на своих плечах держал небесный свод могучий титан Атлант. Со своей манипулой я, как опцион, остался прикрывать отход основных сил отряда.

Арьергард, руководство которым доверил мне центурион, рассредоточился на невысокой изгороди, а велиты расстреливали из пращей тех лузитан, которые пытались обогнуть изгородь вплавь. Около двух дюжин гастатов, в том числе и я, сдерживали натиск полусотни варваров на входе в лагерь у сломанных ворот. Вокруг стоял вой и звуки варварских труб, которые по слухам делались из серебра. Местные можно сказать сидели на этом драгоценном металле, чем и вызывали у Рима зависть, и желание данное богатство отнять. Да и не могла Республика позволить, чтоб такой жирный кусок Испании достался очередному авантюристу типа Ганнибала Барки. Слишком большой риск для Рима.

— Отходим, — закричал я так громко как мог, отмечая про себя, что варвары уже перелазили через изгородь.

Один легионер, стоявший во втором ряду заслона у ворот, вдруг застонал и бросив щит и гладий упал на колени схватившись за выбитый глаз.

Отходим, — повторил я приказ, понимая, что если заслон у ворот задержится, то мы попадем в окружение и если выживем, то будем умирать с содранной на спине кожей.

Заслон из двух десятков легионеров стал медленно пятиться к берегу. Схватив раненого в глаз легионера за ворот кольчуги, я потащил его к либурне. Велиты бежали к последнему кораблю со всех ног, а из воды уже появлялись варвары. Они были длинно волосы и бородаты. Из одежды на них были лишь набедренные повязки. В их руках сверкали стальные мечи, кинжалы и секиры. В одного велита кинули топором. Легковооруженный легионер упал, громко крича о помощи. Двое варваров быстро побежали к нему и стали его кромсать, как теленка на скотобойне. Несколько ударов и голова велита отлетела в сторону покатившись по окровавленному речному песку.

— Отступаем, — в который раз скомандовал я и кряхтя поднял раненого, взвалив его на плечо. Заслон образовал полукруг и медленно отходил к либурне, которая вот-вот отплывет, вместе с надеждой на наше спасение.

Лузитаны напирали на нас, стараясь прорвать строй. Перед нашими щитами мелькали искаженные злобой лица варваров. Стоял звон железа и глухие удары топоров, которыми испанцы пытались разрубать наши щиты.

Заслон, которым я руководил, был хоть и из гастатов, но по выучке мы не уступали принципам и наше организованное отступление вызывало у лузитан потери. Путь от ворот временного лагеря до трапа на либурну был усеян трупами испанцев и редкими, уже обезглавленными телами легионеров.

«Интересно, есть ли земли в Ойкумене, где римлян любят», — мелькнула горькая мысль.

— Возьмите его, — приказал я двум бежавшим на либурну велитам и быстро передал им раненого в глаз легионера, который орал от боли.

Вовремя освободившись от раненного, я продолжил руководить отступлением. Строй нашего поредевшего заслона в самом его центре был наконец прорван. И началась резня. Римляне никогда не отличались стойкостью в битве, если строй нарушен.

— Отступаем, — закричал я и увернувшись он длинного копья, летевшего мне в грудь, свистнул в глиняный свисток.

Впереди стоявшего молодого легионера повали на песок и сразу три варвара одетые в грязные волчьи шкуры вонзили в него свои клинки. Все, я уже стою у трапа и последний гастат забирается на палубу. С палубы слышатся крики, ругань, проклятья и шуршание пращей. Велиты стараются на славу, и многие испанцы никогда уже не уйдут с этого берега.

Трап вибрировал в такт моим шагам. Вдруг сзади раздался дикий крик и трап ушел из-под моих ног, а я инстинктивно наотмашь ударил спатой вынырнувшего из воды варвара, разрубая молодому испанцу шею. Голый диверсант проплыл много футов под водой, но умер от моего удара. Трап погрузился в воду и я вместе с ним.

Захлебываясь я с сожалением понял, что это конец. В воде мелькнули голые тела испанцев с кинжалами в руках и страх сковывал мое сердце, а легкие готовы были лопнуть от напряжения. Меня схватили за край доспеха цепкие руки и потянули вниз. Бросив бесполезную спату, я нащупываю длинные волосы испанца и так быстро как возможно вонзаю ему под подбородок гладий. Испанец вздрагивает. Его глаза удивленно смотрят на меня. Оттолкнув врага я с горечью наблюдаю, как труп уходит на дно с торчавшим из бороды гладием. Взмах рук и я на опять на водной поверхности. Либурна уже в 50 футах от меня. Над невысокими бортами речного судна видны лишь искаженные злостью лица велитов, которые со злорадством посылают свинец в беснующихся на берегу лузитан. Слышится злой крик центуриона Гая Кенсорина, который пытается заставить гребцов плыть быстрее. Пластинчатый доспех потянул вниз, но я все же попытался докричаться до своих. Все было тщетно, ведь стоял такой гвалт, что мой крик совсем нельзя было разобрать. Вода затягивала вниз и не в силах более сопротивляться, обессиленный я начинаю погружаться в воды испанской реки. Задыхаясь я все же попытался как-то побороть стихию. Я не хотел умирать, но вода попала в легкие и темнота накрыла меня как саван.

——————————————————————

Очнувшись я с трудом пытался разобрать, где я нахожусь. Масляные светильники в стоявшие в купели освещали выложенные мозаикой стены. Я сижу в небольшом бассейне наполненным теплой водой. Легкие все еще болят, и я судорожно хватаю ртом воздух, смешанный с благовониями. Постепенно я пытаюсь вспомнить все события, наступившие после великолепного поединка, который проходил под крышей дома Назики.

Плачущий от счастья Тит. Кричащие от восторга оптиматы. Угрюмые лица гладиаторов и странное выражение лица ланисты возникают в памяти как печать на сургуче. Празднество у понтифика продолжилось и Афраний стал самой яркой персоной этой ночи. Я же, поздравив друга и убедившись, что с ним все в порядке прихватив вина удалился в купель и раздевшись с удовольствием погрузился в теплую воду и по всей видимости уснул.

Трясущимися руками я взял бокал и пригубил вина. Руки все еще тряслись, от пережитого видения того боя на берегу проклятой испанской реки. Каким-то чудом, слава Юпитеру, я выжил и меня вытащили на палубу либурны глазастые матросы. Но так как мне, повезло не всем. Почти четыре десятка велитов и гастатов полегло там. За серебро, которое было необходимо Республики… или оптиматам, чтобы устраивать такие роскошные вечера как этот.

Шторы входа в купель чуть колыхнулись вместе с огнем светильника и в бассейн опустилась обнаженная фигура женщины.

— Марк, — голос Ирены вибрировал от волнения, — любимый, иди ко мне.

«Будь все проклято», — мысль как молния мелькнула в моей голове. Когда я схватил обнаженное тело той, которую любил все эти годы.

Ее тело было прекрасно и мне хотелось так сжать ее в своих объятиях, чтобы растворить ее в себе без остатка. Длинная изящная шея Ирены манила своими безупречными линиями, небольшая упругая грудь сама притягивала мои ладони. Тонкая талия и стройные ноги обхватывали меня с такой силой, что порой захватывало дух. Я входил и входил в нее, как в первую нашу ночь любви, когда я был совсем еще юным и не познавшим на вкус кровь варваров и она, юная девушка, носящая в себе кровь славных и знатных героев Рима.

— Возьми меня, — зашептали губы Ирены и она впилась своими зубами мне в плечо.

Даже острая боль не заставила меня оставить свою атаку в лоно… врага. Я четко понимал, что она никогда не будет мне больше ни любимой, ни тем более другом. Она уже принадлежала другому мужчине или мужчинам и гордость никогда более не позволит Марку Теренцию Нерве любить ту, которая знала запах другого. Я, потомок воинов, патриотов и храбрецов унижу себя, если продолжу любить ту, которая изменила своему мужу и предала, хоть и не по своей воле, меня, пока я лил кровь за Рим.

Лицо Ирены исказила маска сладострастия. Ее рот был открыт, а глаза широко распахнуты и из них текли слезы блаженства и удовольствия. Наконец пляска любви закончилась. Не знаю, сколько вонзил стрел в мое сердце ублюдок Купидо, но в нем теперь не было любви, а если в сердце не живет любовь, то там вскоре поселится ненависть. Патрицианка затряслась и еще сильней обхватила меня бедрами, не давая даже небольшой капле семени Теренциев пропасть зря.

— Я люблю тебя, Марк, — шептала Ирена вцепившись ногтями в мою спину, — я хочу от тебя ребенка.

В моей голове был шум, а в висках стучала кровь. Я смотрел на обнаженную Ирену, тело которой не имело физических изъянов и понимал, что ни к кому прежде я не испытывал такой ненависти как к ней. Мне хотелось сжать ее шею до хруста.

Патрицианка почувствовала мой взгляд и как-то встрепенулась. Она вырвалась из моих объятий и быстро встав накинула на себя тунику.

— Почему ты так на меня смотришь, Марк, — спросила она меня со слезами, — не смотри на меня так.

Ирена упала на колени и горько зарыдала. Я же не переставая сверлить ее взглядом пригубил вина и продолжил изучать ее своим тяжелым взглядом, полным ненависти и презрения.

— Почему ты не умерла от тоски, — медленно, по слогам спросил я, — почему твоя любовь ко мне оказалась так слаба.

— Прости меня, Марк, — Ирена плакала, точь-в-точь как тогда, в день моего отплытия в Африку, — я ничего не могла сделать!

Медленно, чувствуя, как каждая капля стекает с моего тела, я вышел из бассейна и стоял перед рыдающей патрицианкой. Стоял как есть, обнаженный, с еще набухшим от крови орудием, которым я только что терзал плоть той, которую любил.

— Почему ты не отворила себе жилы, — я подошел и схватив Ирену за горло медленно поднял с пола, — когда тебя отдавали другому мужчине?

Лицо патрицианки исказила боль, страх и обида.

— Прости меня, Марк, — шептала она одними губами, — прости меня любимый! Так решил мой отец, прости меня…

Ирена захрипела и ее глаза расширились от ужаса неминуемой смерти.

— Ради тебя, я был готов сражаться с сотней Горгон и Церберов, — усилив давление на ее горло прошептал я, — а ты не смогла сделать такую малость.

Наконец я отпустил горло несчастной и она, упав на пол стала судорожно хватать воздух, как рыба, выброшенная на берег. Я не чувствовал к ней уже ничего, если не считать ненависти и презрения, которое обычно испытываю к предателям.

— Уходи к мужу, — мне было невыносимо находиться в одном помещении с изменницей, — и если у тебя родится от моего семени дитя, то никогда он не будет Теренцием.

— Не прогоняй меня, — зашептала патрицианка и схватила двумя руками мое обнаженное бедро, — я люблю тебя, Марк. Не будь жесток, не разбивай мне сердце, заклинаю тебя Юноной.

Я стоял и молча наблюдал, как патрицианка заливается слезами. Быть может сейчас она поймет, что такое предательство любимого человека, когда каждый твой день может стать последним.

— Иди к мужу, — я еще раз повторил свои требования, — убирайся!

Ирена вдруг отпустила мою ноги и быстро утерев слезы на своем опухшем лице молча встала и быстро вышла из купели.

Мое сердце сжалось, но лишь на миг. Я, старый солдат, отправивший с Хароном в преисподнюю сотни душ, никогда и никому не прощаю предательства.

Занавески купели колыхались в такт пламени светильника. Меня охватила тоска, которая была черная как ночь в пещере Плутона.

— Caelum, non animum mutant, qui trans mare currunt (небо, не душу меняют те, кто через море уходит), — прошептал я тихо и стал одеваться.

Как только стихли шаги Ирены, я тяжело вздохнул и вышел в уставленный статуями коридор дома понтифика. Было раннее утро и все кроме рабов спали. Но меня не оставляло чувство, что за мной следят сотни глаз. Наверное, из-за статуй, которые глядели на меня как будто с укором своими не мигающими каменными глазами. Не смотря на вечернее возлияния и большое количество съеденного, я чувствовал голод. По всей видимости, это на нервной почве или от любовных утех. Юпитер свидетель, не я был инициатором очередного преступления. Мало кто способен отказаться от сладких объятий прекрасной женщины, еще меньше тех, кто способен после восхитительных поцелуев навсегда забыть о повторе этого божественного удовольствия.

— Славный Нерва, клянусь Юпитером, где ты пропадал, — услышав голос Назики я вздрогнул.

Мне не хотелось, чтобы великий понтифик узнал, что в его доме я соблазнил жену претора. Мерзкое чувство страха стало заползать в душу. Все мои подвиги и добрая слава могли быть перечеркнуты не достойным римлянина поступком.

— Прошу простить меня за отсутствие, — приложив правую руку к груди я чуть поклонился, — и не сочти за неуважение, но меня сморил сон.

— Забудь Нерва, отпрыск славной фамилии, — пробасил Назика и по-простому махнул рукой, — после стольких испытаний — это вполне объяснимо.

Великий понтифик приблизился и взяв меня за локоть потянул в обеденный зал.

— Составь мне компанию, — Сципион посмотрел мне в глаза и в них промелькнула усталость и тоска, — хочу побеседовать с тобой наедине, без лишних ушей.

Кивнув я пошел вместе с понтификом завтракать, хотя сердце сжималось от беспокойства.

Я стал всерьез опасаться, что мой патрон, народный трибун Тиберий Семпроний Гракх, сочтет такую затянувшуюся пирушку в доме великого понтифика предательством. В Риме каждая собака знала, что Назика, хоть и двоюродный брат Гракха, но самый лютый его ненавистник.

Разместившись за столом, мы дождались, когда рабы принесут остатки вчерашних блюд, но вместо вина понтифик попросил принести свеже выжатый яблочный сок.

Некоторое время мы молча ели, наслаждаясь холодным, чуть кисловатым напитком и блюдами, которые постояв ночь стали еще вкуснее. Наконец Сципион нарушил тишину, которая становилась уже тягостной.

— Нерва, — голос понтифика утратил помпезность и я почувствовал, что передо мной лежит обычный человек, который устал от интриг и опасностей, — ты понимаешь, что Республика катится в пропасть?

Это было неожиданно. Глава оптиматов с состоянием в десятки миллионов сестерций беседует с простым плебейским эдилом о судьбе Республики.

— Я понимаю, мой друг, — Назика отпил из бокала сок и продолжил, — ты думаешь я пытаюсь привлечь тебя на свою сторону и заиметь своего человека в лагере врага.

Я молча смотрел на дно бокала. Ведь именно так я и думал. С самого начала я полагал, что лидер оптиматов пытается произвести на меня впечатление своей лестью и этим купить мое расположение.

Сципион, видя, что я не решаюсь смотреть ему в глаза, а предпочитаю изучать дно бокала, рассмеялся своим колоритным басом.

— Ответь, Марк Теренций Нерва, — пробасил понтифик и в его голосе почувствовалась ирония, — прояви уважение к потомку славного рода Сципионов.

Деваться мне было некуда и я решительно поставил бокал на стол, взглянул в глаза лидеру оптиматов.

— Да, великий понтифик, — ответил я твердо, — я полагаю, что ты льстишь мне и моему другу, дабы расположить нас к себе и привлечь на свою сторону. Ты ненавидишь своего двоюродного брата, народного трибуна Гракха, а плебеев всецело презираешь.

— Вот, вот за это я люблю Теренциев, — Сципион рассмеялся своим ни с чем не сравнимым басом и поднял бокал, — они храбры и всегда говорят правду!

— Назика, — я стал раздражаться, хотя понтифик был не слишком удачным объектом для моей желчи, — оставь лесть, говори по делу!

Понтифик засмеялся пуще прежнего. По нему было видно, что он испытывает удовольствие от разговора с честным и прямым человеком.

— Нерва, ты прав, я презираю плебеев, — на губах Сципиона заиграла озорная улыбка, — но не всех. Многих, очень многих выходцев из низов я уважаю всем сердцем!

Назика поставил бокал и стал загибать пальцы.

— Квинт Цецилий Метелл — легат, славный воин и патриот, Гней Сервилий Цепион — военачальник, храбрец и принципиальный римлянин, Публий Муций Сцевола — консул, гениальный управленец и преданный друг, Марк Порций Катон — квестор, потомок великого человека и патриот, весь в деда, — понтифик победно улыбнулся, — и прошу заметить, все эти люди выходцы из плебеев.

— Но они богаты, как сибариты, — парировал я.

— Ну что я могу сказать, — Назика развел руками, — жизнь несовершенна. Кому-то повезло с родителями, а кому-то нет! Только ты задумывался о том, что твой патрон, старший Гракх, преследует свои интересы под маской заботы о плебсе? Может быть он хочет стать правителем Рима, а? Как ты думаешь?

Мне нечего было ответить на заявления лидера олигархов и я молча отхлебнул кислого напитка. Тень сомнения стала закрадываться в мою душу.

— Ты хочешь быть богатым? — спросил меня Сципион и в его глазах заиграли озорные искры.

— А ты что, — я начинал злиться, — на посылках у Фортуны?

Взгляд понтифика немного изменился, а складки его рта стали жестче.

— Не груби мне, эдил, — одернул меня Назика, — я потомок великих римлян, со мной нельзя так разговаривать, даже тебе!

Я смолчал. Меня стал тяготить этот разговор, в котором я не мог не признать вырисовывалась определенная логика в действиях оптиматов.

— Запомни, легионер, — Сципион, видя, что я опять замыкаюсь в себе, сделал тон помягче, — люди не равны! Кто-то богаче, а кто-то счастливее! Кого-то Ирена любит, а кому-то она жена…

Я заиграл желваками стараясь сохранить спокойствие. Но краска предательски стала заливать мое лицо.

— Вот видишь, — сказал Назика грустно, — истинную любовь и уважение не купить, даже за тонны золота.

За столом опять повисло тягостное молчание. Понтифик уставился с тоской в свой бокал, а я с досадой в свой. Что-то между нами, простым плебеем и главой олигархов, было общее. Но что это, никто не знал.

— Ты знаешь, Марк, — Сципион взглянул на меня с грустью, — я бы все отдал за то, чтобы жить такой жизнью как ты.

Ухмылка непроизвольно стала появляться на моем лице.

— Постой, постой, — Назика взмахнул рукой и на его лице опять заиграла хитрая улыбка, — ты хоть знаешь, о том, что ты, да и твой друг Тит, после славной победы над Аристодемом, стали легендами! Пойми ты, народ любит таких как вы, а таких как я он ненавидит! Что бы я ни сделал для пролетариев, они всегда будут требовать еще и еще. Как бы я ни старался, я не смогу их насытить, даже если отдам им последнее!

— В твоих руках власть, — я был тронут искренней речью главы оптиматов, — проведи реформы! Дай нищим ветеранам землю! Дай бедным квиритам работу!

Понтифик громко засмеялся, но в его смехе ощущалась грусть.

— А что изменится, — парировал Назика, — ты думаешь Риму нужны ремесленники и земледельцы? Запомни, Марк, там, за Альпами идет брожение кельтских племен и если у них найдется вождь способный их объединить, то Республике придет конец! Рим спасут не сытые и довольные жизнью обыватели. Республику возвысят озлобленные и алчущие добычи воины! Рим должен наступать! Как только мы остановимся — нам всем конец!

Назика вскочил, сверкая глазами и быстро двигая грузным телом приблизился к моему ложу. От неожиданности я сперва растерялся, но потом встал напротив возбужденного Сципиона.

— Я рад, что поговорил с таким прямым как спата квиритом, — понтифик протянул мне руку, в его глазах не было и тени лукавства, — даже если ты выберешь сторону Гракха, я не перестану уважать тебя и твоих предков.

— Для меня честь беседовать с тобой, Публий Корнелий Сципион, — ошарашенный я молча пожал протянутую руку, чувствуя твердую ладонь оптимата, — а теперь позволь мне найти своего друга, у нас еще куча дел.

— Ворота моего дома для тебя и Тита всегда открыты, — Сципион понимающе кивнул, — приходи, побеседуем. Магнуса найдешь в опочивальне для гостей. Он там, слава Пану, портил моих рабынь всю ночь, как будто и не получал могучих ударов от фракийца.

Слегка поклонившись я покинул обеденный зал.

«Эту пирушку, клянусь Юпитером, я не забуду до конца своих дней. Надо срочно поговорить с Гракхом. Audiatur et altera pars (следует выслушать и другую сторону), — подумал я, и распахнул дверь комнаты, где храпел Магнус.

Заглянув в комнату, которую сотрясал храп, я обнаружил дрыхнущего Магнуса в его первозданном виде. Ну то есть голого, избитого и в окружении трех, тоже обнаженных и, по всей видимости, как следует попользованных рабынь.

— Вставай, — без лишних сантиментов я плеснул на сладкий квартет воды из кувшина.

Даже Посейдон, наверное, не причинил бы столько страданий Титу, сколько причинил я, используя лишь кувшин и свою бесцеремонность.

— Будь ты проклят, — Магнус перевернулся на другой бок, пытаясь укрыться бедром обессиленной смуглой невольницы, которая тоже не блистала грацией, так как ее обхаживал ночью жеребец по имени Афраний, — я увольняюсь, засунь себе в гузно все 5 тысяч сестерций.

Посмотрев по сторонам, я обнаружил емкость, в которую, по всей видимости мочился, Магнус вместе с потаскухами и ни капли не сомневаясь вылил около трети конгия (1 литр) мочи на своего друга, благоразумно выйдя после этого из комнаты.

Придерживая дверь плечом, я минут десять слушал отборные ругательства, которые выкрикивал Афраний в отношении меня, пытаясь попутно сломать дверь. Но скоро пыл моего друга угас и, по-видимому, 5 тысяч сестерций уже не казались Титу несущественным элементом в его жизни.

Через пол часа мы уже выдвинулись в сторону синагоги и постепенно все вставало на свои места. Грязь, собачье дерьмо, вонь, темные личности на улицах, проститутки и попрошайки. В общем обычная жизнь не богатого римлянина. Картину дополнял мелкий противный дождь, который как будто ждал, пока мы выйдем из дома понтифика.

— Куда мы идем в такую рань, — ворчал Магнус кутаясь в плащ, — сам Плутон послал тебя, проклятого, издеваться надо мной.

— Вот только не надо изображать из себя Прометея, — ответил я, прикидывая, сколько нам еще шлепать по грязи, — а меня вороном, который выклевывает тебе печень.

Магнус вздохнул так тяжко, что мне его стало даже жаль, потом он вдруг согнулся и стал блевать прямо на осыпающуюся кладку стены.

«Получил сотрясения мозга, бедняга», — подумал я, глядя на Магнуса.

Пока мой друг освобождал желудок я задумчиво осматривал окрестности. Из головы не выходил вопрос, который мучил, наверное, многих на Авентине.

«Если не кельты глумятся над детьми, то кто? Это точно евреи, будь я проклят!», — мысль о виновности этой хитрой диаспоры стала доминировать в моей голове.

Наконец Тит избавился от всего что сожрал в доме понтифика и мы было тронулись пытать следующую категорию перегринов, дабы найти преступников, но были остановлены неожиданным препятствием. Как бы не банально это звучало, путь нам преградили четверо здоровяков не римской национальности, а отрезали дорогу к нашему отступлению столько же аналогичных головорезов. Если учесть, что в данный момент мы находились в узком проулке, то по сути, мы оказались окружены в самой не выгодной для себя позиции, с минимально возможным оружием, без защитного снаряжения и в меньшинстве.

— Я эдил фабианской трибы, Марк Теренций Нерва, — крикнул я разбойникам, которые без сомнений являлись еще и неплохими убийцами, — денег у нас нет, но как минимум многих из вас мы зарежем как свиней. Так что проваливайте, пока я даю вам такой шанс.

На мое наглое заявление один из убийц, наверное, лидер шайки, откинул полу плаща и достал огромную, утыканную железными шипами палицу. Память на лица у меня всегда была отменная, да и оружие уж слишком запоминающееся.

— Здравствуй, Нерва, — убийца Сатурнина мерзко улыбнулся, — а говорили ты самый честный человек на Авентине.

— Мне Флакк в награду за победу над фракийцем дал тысячу сестерций, — зашептал мне на ухо Тит.

Магнус и я быстро встали спина к спине, достав свои клинки. Между делом я почувствовал, как от моего помощника повеяло мочой. Без сомнения, это была моя вина, а не разбойников. Убийцы же достали свой смертоносный арсенал и стали медленно приближаться к нам.

— Прощай, Нерва, — прошептал Магнус, — для меня было честью иметь такого друга как ты.

— Прощай, брат, — ответил я Титу, — прости, что втянул тебя в это дерьмо, ну и за то, что облил мочой.

Убийцы молча перегруппировались и как по команде, разом бросились на нас.

«Если тебя приперли к стенке — атакуй!», — так учил меня отец.

— Барра, — закричал я и мой крик слился с криком Тита.

Мы ринулись в атаку. Только так у нас был шанс деморализовать противника, выстроить его в линию и уничтожить. Убить всех этих ублюдков, которые ведут себя в столице Республики, как у себя дома. Если мы будем стоять на месте, то очень скоро превратимся в рубленную курицу, приправленную гарумом.

Уйдя на левый фланг я краем глаза отметил, что разбойники несколько сбавили темп и на их лицах мелькнула тень неуверенности.

Ну еще бы, у нас с Магнусом был лишь один вариант — победить или умереть, а у псов, которых на нас натравил враг (без сомнений очень опасный и влиятельный) выбор был более разнообразен.

Швырнув свой плащ в лицо ближайшему убийце, который обладал начисто выбритой головой, но имел окладистую, черную бороду, я резко рубанул гладием по правому запястью одного из противников. Кисть с зажатым в ней длинным кинжалом отлетела в сторону в веере брызг крови и ударилась о стену.

Тут же, где-то сзади, послышался душераздирающий крик человека, которому сделали очень больно. На мгновение я ужаснулся, подумав, что Магнуса больше нет, но крик Барра, вылетевший из уст Тита, придал мне сил. Как в тумане мелькнуло искаженное болью лицо безрукого перегрина с длинными как у женщины светлыми волосами. Меня он пока не интересовал, так как еще некоторое время будет оплакивать свою потерянную руку. Трое моих противников, как я и планировал, практически выстроились в колонну и стали мешать друг другу. Пока лысый, бородатый вольноотпущенник сбрасывал с себя мой плащ, я сделал длинный выпад и на четверть лезвия загнал свой меч ему в горло. Радость от того, что уже два противника не представляют угрозы, была не долгой. Страшный удар усеянной шипами палицы обжог правую часть спины. Перегрин, который в свое время убил моего друга Сатурнина, целился мне в голову, но запнувшись о труп запутавшегося в плаще бородача, смазал свой удар. Дубина прошлась шипами по моим мышцам и обожгла лишь болью, не задев голову. Инстинктивно я ударил наотмашь, с удовольствием отметив, что острое лезвие меча оставило глубокую рану на лице убийцы. Он выронил свое страшное оружие, упал на колени и завопил. Сквозь прижатые к лицу пальцы рук хлестала кровь. Я стал слабеть от раны, которую мне нанес тот, кто сейчас потерял лицо. Четвертый убийца к моему сожалению был не вредим, ловок и силен как пантера. Чернокожий, высокий и мускулистый, возможно выходец из проклятого Карфагена, ударил носком сандалия по моей вооруженной гладием руке. Не знаю, почему он сразу меня не убил, наверное, знал кто я и что я делал в его стране десять лет назад. Следующий удар я получил уже в лицо, все той же, грязной сандалией с укрепленным твердой кожей носком. Распластавшись в грязи, я ощущал, как падают на мое лицо холодные дождевые капли. Повернув голову я с горечью понял, что подмоги от Магнуса не будет. Его под руки схватили двое громил, а третий наносил ему мощные удары под дых, пока четвертый убийца трясся в предсмертной агонии.

«Почему они нас не убивают», — подумал я, глядя на окровавленного друга, которому уже здорово досталось.

Вдруг, наемники, которые держали Тита, развернули его, прижали хрипящего Магнуса к стене и разорвали тунику у него сзади. Тот головорез, который бил Афрания в живот, снял висящий на шее небольшой нож и быстро стал делать надрезы у Тита на спине. Афраний закричал, но один из перегринов заткнул ему рот каким-то тряпьем.

«Они снимут с него кожу, а потом примутся за меня. Странно, с мертвых сдирать шкуру проще», — пронеслась мысль, которая должна была меня ужаснуть, но оставила равнодушным.

Ирония была в том, что, наверное, меня прикончит все-таки пуниец и не в Африке, а в Риме.

Разбойник, который ударил меня в лицо, приложил к моему горлу кривой меч спартанского образца и присев на корточки улыбнулся, наклонив голову. Он рассматривал меня очень внимательно.

— Наконец-то я с тобой познакомился, — медленно произнес он, задумчиво покачав головой.

Меня замутило от его голоса, да и всего происходящего. Разозлившись я потянулся за своим гладием, который валялся неподалеку. Сталь меча карфагенянина стала медленно проникать под кожу.

— Не торопись, — на лице пуннийца была все та же холодная улыбка змеи, — я не дам тебе умереть так скоро.

Мой мучитель со всей силы, ударил меня гардой своего меча в лоб. В голове отозвалось болью, сквозь которую я продолжал слышать монолог моего врага.

— Теперь я живу здесь, — карфагенянин говорил, как бы обдумывая каждое свое слово, — порчу ваших женщин, убиваю римлян и самое забавное, мне за это еще и платят… римляне платят.

Моя голова нещадно трещала, а рядом стонал перегрин с отрубленной рукой, прижимая к обрубку, из которого текла кровь, мой скомканный плащ. Владелец страшной дубины лежал на боку, а его тело уже скрутила посмертная судорога. Своим ударом я начисто срубил ему подбородок, задев по-видимому артерию на шее.

«Я отомстил за тебя, Сатурнин. Скоро мы с тобой встретимся, не скучай», — подумал я с тоской.

Мое тело было обессилено и я был готов принять все муки, ведь скоро придет долгожданный покой, пусть и в подземелье Плутона.

Наклонив голову, я посмотрел в сторону рычавшего от злости и боли Магнуса. Большой кусок кожи с его спины был уже снят, а по спине Афрания текла кровь. Моему взору представились открывшиеся мышцы и желтый подкожный жир.

Из-за угла основной улицы не торопясь вышел какой-то прохожий, несший корзину со свежевыпеченным хлебом. Вкусный запах выпечки ударил в нос и я вдохнул его всей грудью. Быть может это последнее, что я запомню перед смертью. Странно, ведь это будет не запах Ирены, не вкус блюд, которые подавались в доме понтифика, не вонь вспоротых животов варваров, которых я убивал. Последнее, что я запомню, это запах хлеба, римского хлеба, выращенного на римской земле. Разносчик лепешек, увидев, что происходит в переулке (зрелище конечно было не для слабонервных) быстро развернулся и молча побежал прочь, уронив несколько лепешек в грязь.

— Не пойму, — продолжал вести беседу со мной карфагенянин, проводив взглядом убегающего прохожего, — как вы смогли нас победить?

Где-то в стороне раздался вскрик и тут же крепкий армейский дротик со стальным наконечником насквозь пронзил шею карфагенянина. Пуниец еще секунду смотрел на меня своими большими, черными глазами и потом медленно завалился на бок.

Облизнув губы, на которых вместе с моей кровью, которая текла из рассеченного лба, была и кровь моего африканского врага, я с трудом подполз к стене и прислонился к ней боком. Сглотнув вязкую слюну, я осмотрелся. Вокруг валялись трупы убийц и редкие зеваки издали смотрели на место побоища. Афраний стоял на коленях и его держали уже не враги, а по-видимому друзья. В проулке суетились те пять гладиаторов, которые достались недавно Назике. Они-то и пришли нам на помощь. Между ними важно расхаживал знакомый ланиста, энергично раздавая распоряжения. Подойдя к Аристодему (кулачному противнику Магнуса) ланиста что-то шепнул ему на греческом и фракиец быстро закивав направился к стонущему и уже практически потерявшему сознание разбойнику, которому я отрубил кисть правовой руки. В руках у Аристодема была большая секира.

— Надо их допросить под пыткой, — крикнул я фракийцу, видя, как он замахивается на раненого.

Аристодем даже не посмотрел в мою сторону. Быстрый удар стали развалил голову разбойника на двое и на стену брызнула отвратительная смесь мозгов и крови. Только сейчас я вспомнил, что так и не прочитал послание Ирены, которое она передала мне перед обедом в доме понтифика. Достав из мошны тонкий, скрученный в трубочку пергамент непослушными пальцами, я стал читать краткое послание.

«Марк, мой муж хочет убить тебя. Будь осторожен».

«Будь я проклят», — подумал я и темнота накрыла мой мозг.

 

Глава XI. Римская кровь

 

Рим. Дом великого понтифика.

Часом ранее, до того, как с Магнуса будут сдирать кожу, а Нерва будет наслаждаться запахом римского, свежеиспеченного хлеба лежа в уличной грязи Авентина.

 

— Я конечно все понимаю, — претор Луций Валерий Флакк изливал свое раздражение на спокойно улыбающегося Сципиона, — ну вот скажи, зачем ты притащил сюда этих плебеев?

Подошедший к понтифику раб, в длинной, белоснежной тунике налил вина Назике и его недовольному собеседнику.

— Прости, Луций, — понтифик с явным наслаждением отхлебнул неразбавленного вина и хитро посмотрел на претора, который прямо-таки захлебывался от желчи, — а каких плебеев ты имеешь ввиду?

Флакк чуть вином не подавился.

— Да этих, грязных оборванцев, — Луций Валерий Флакк с силой стукнул бокалом, из-за чего часть дорогого вина пролилась на лакированный стол, — Магнуса и этого проклятого Нерву, кого же еще!

— А, ясно, — голос понтифика стал приобретать металлические нотки, — а я думал ты имеешь ввиду Квинта и Гнея, они тоже иногда приходили грязными, прямо с ног до головы… после того как подавили восстания рабов в Лациуме.

— Я ничего не имею против Метелла и Цепиона, — Флакк немного сбавил обороты, — они прекрасные легаты и преданы нашему делу.

Понтифик вдруг поднял руку и резко ударил по столу, да так сильно, что посуда звякнула, а некоторые бокалы упали.

— А они могут подумать иначе, — ноздри Назики раздулись от гнева, — ты из-за своей спеси только мешаешь!

Трансформация из доброго хозяина дома в деспотичного тирана была настолько внезапной и разительной, что Флакк только глазами хлопал, ничего не решаясь возразить.

— Где твоя жена, — разгневанный Назика вскочил и уставился на растерянного Флакка, — и что ты делал у меня дома ночью?

— Я отправил ее с утра домой, — залепетал претор, — она плохо себя чувствовала?

— Мне повторить вопрос, — понтифик не унимался, — чем ты занимался у меня дома сегодня ночью? Отвечу за тебя, магистрат. Сегодня ночью ты делал ставки и развлекался с моими испанскими рабынями! Рабыни понравились? А ставка, ставка прошла?

Флакк опустил голову и как бы защищаясь взял бокал с вином двумя руками, уставившись на его дно. Если бы не роскошные тоги и не стол, уставленный яствами и кувшинами, то можно было принять Назику за центуриона, а претора за нерадивого легионера.

— Рабыни тебе понравились, так как мне все доложили, — Назика поднял палец вверх, — и этим ты занимался, даже не удосужившись отправить домой жену. Кстати лишь благодаря таким как Магнус и Нерва, ты можешь пользоваться испанскими наложницами. Мало того, стараниями, как ты выразился — грязного оборванца, ты заработал неплохие деньги. Сколько ты выиграл?

Понтифик наконец снова лег, попытался успокоиться. Тут же подбежал раб и стал его обмахивать опахалом из павлиньих перьев.

— Около сотни тысяч сестерций, — пробубнил претор одним махом допив бокал, — спасибо, Публий, за подсказку. Все остальные твои гости проиграли. Проиграли почти миллион. Ну ведь это редкая удача, чтобы простой легионер победил такого опытного атлета как Аристодем!

— Следуй за мной, Луций Валерий Флакк, — пробасил Назика менторским тоном, хотя был на год моложе претора, — и тебе всегда будет улыбаться Фортуна!

Еще немного поболтав на отстраненные темы магистраты обнялись и попрощались друг с другом. Флакк мучился мигренью, но сумма равная десяти годовым заработкам легионера смягчала головную боль, да и душевные страдания от того, что понтифик его отчитал как раба.

После ухода претора, рогоносца и счастливого игрока Луция Валерия Флакка, в обеденный зал быстро проскользнула фигура ланисты, который ночью предлагал живой товар Назике.

Понтифик даже бровью не повел и продолжал поглощать блюда, стоящие на столе. На людях он старался не предаваться чревоугодию, чтобы патриции не насмехались над его тучной фигурой, а плебс не стал рисовать на стенах карикатуры на потомка великого Сципиона с брюхом как у борова.

В Риме, этой олигархической Республике, которая расположилась в самом сердце Средиземноморья, все было не просто. Городом, основанным божественным Ромулом, правили лишь очень богатые люди, однако даже им нельзя было терять лицо. Оступись ты хоть на четверть фута, сделай непристойный поступок и вот, ты уже являешься объектом насмешек у подлой черни. Бесчестье ложилось тяжким грузом на труса, пьяницу, развратника, кутилу и педераста. Даже если твой капитал составляли миллионы динариев, с этим ничего нельзя было поделать. Оптиматы свято оберегали свободу слова и выборов, которые в свою очередь связаны стальными канатами с влиянием общественного мнения на политическую жизнь всей общины. Когда правят немногие, то необходим консенсус в чистом виде между простым бедняком и богачом, так как юридически (т. е. формально, ведь полного равенства в природе не существует) и тот, и другой равны.

Безусловно, воспользовавшись правом сильных, можно подавить чернь, заставить бедняков пресмыкаться и ползать на коленях, облизывая сандалии сенаторов с красной каймой. Но, проблема нарушения прав граждан, сопряжена с утратой веры этих самых граждан в законы и традиции. Но что может быть опасней, чем потеря веры в римские законы, которые пока являются для всех римлян святыми постулатами, выставленными на форуме.

Право, пусть оно и установлено человеком, но в тоже время оно освящено божественной мудростью. Законы Республики содержат в себе идеалы справедливости, уважения к частной собственности и общественной безопасности. Ведь когда чернь поймет, что за нарушение юридических норм никакого божеского наказания нет, а обещания данные в храмах ни к чему не обязывают то неминуемо случится катастрофа, по сравнению с которой даже битва олимпийцев с титанами покажется детской забавой. Мир и безопасность всего Рима зиждутся на соглашении граждан уважать законы и соблюдать клятвы, без этого все, и бедняки, и оптиматы не смогут спать спокойно.

Назика жадно поглощал пищу (он не ел толком со вчерашнего вечера, так как были гости), а ланиста смиренно ждал, пока могущественный человек обратит на него внимание.

— Успел? — спросил понтифик ланисту, продолжая есть и все также не глядя на торговца дорогими рабами.

— Да, господин, — работорговец оживился, его начинало тяготить молчание Назики, — мы прибыли как раз вовремя. Обоим здорово досталось. Но живы и пойдут на поправку.

— Как ты думаешь, кто пытался убить эдила, — понтифик продолжал допрос и его голос как будто отскакивал от стен, — ты кого-то опознал?

— Это точно люди Флакка, — затараторил ланиста, радуясь, что он очень пригодился, — одного из убийц видели рабы в доме претора, да и вот.

Работорговец протянул тонкий, грязный пергамент.

— Это нашли около Нервы, — ланиста опять затараторил, — почитав это послание все становится предельно ясным.

— Разбойники скрылись? — спросил Назика сжимая в руках грязный пергамент.

— Нет, — ланиста довольно улыбнулся, — как вы и хотели, они все мертвы и ничего уже не расскажут.

Понтифик задумчиво пожевал губами, как будто делая непростой выбор.

— Где Нерва и Магнус, — спросил понтифик, залпом опрокидывая бокал, — вы их доставили ко мне?

— Простите, господин, — ланиста замялся, — но по дороге нам попался народный трибун Тиберий Семпроний Гракх со своей бан… свитой и потребовал отдать нам своего раненого эдила и его помощника.

— Идиот, — буркнул Назика.

Ланиста одобрительно закивал головой.

— Да не трибун, а ты идиот, — понтифик наконец удостоил своим взглядом работорговца, — мой двоюродный братец-то как раз далеко не дурак.

Назика защелкал пальцами и в обеденный зал вошел лысый привратник, неся на подносе большой кожаный кошелек.

— Там все, — небрежно махнул в сторону тугой мошны Назика, — и за бой, кстати Аристодем хорошо сыграл свою роль, и за спасение эдила с помощником, ну и за молчание. А теперь уходи, мне лишние пересуды ни к чему.

Ланиста встал и, низко поклонившись, вышел из помещения, в котором стоял аппетитный запах мясных блюд и винных паров.

Публий Корнелий Сципион Назика, во славу Юпитера великий понтифик и лидер республиканцев не долго был один. Таким персонам как Назика одиночество не угрожало, как бы они к нему не стремились. Даже в изгнании он будет окружен вниманием и заботой, а также телохранителями, которые будут отслеживать наемных убийц и дегустировать его блюда.

———————————————————————

Темный лес окружал меня как стена. Шел противный холодный дождь и сырость пронизывала меня до костей. Полная луна освещала тропу, по которой я брел неизвестно куда и зачем. Были смутно видны лишь десяток футов впереди, но я шел, находясь как будто черной пустоте. Где-то недалеко заухал филин и захлопав крыльями улетел рыскать в поисках добычи. Холодный, сырой лес был мрачен и настолько неприветлив, что мне показалось он является преддверием берега реки, где Харон подбирает души умерших, складывая в свой бездонный кошель медяки, взятые с мертвых глаз. Мной вдруг овладело странное чувство, казалось это не я иду, а ноги сами ведут меня к неведомой цели. Наконец, перебирая сандалиями по скользкой, сырой земле я вышел на освещенную луной поляну, на которой происходило нечто необычное.

Какой-то странный человек, в варварской грязно-зеленой одежде лежал в грязи. На его ногах была замысловатая кожаная обувь, которую носят кочевники. Сам он был одет с ног до головы. Грязные штаны и теплая отороченная мехом туника, с черной шерстяной шапочкой выдавали в нем северного варвара. За спиной, на ремне у бормочущего и временами плачущего человека была странная металлическая конструкция, а в руках короткий нож, лезвие которого чуть блестело в свете луны. Этот варвар лежал то плача, то смеясь как сумасшедший. Он бормотал на каком-то непонятном мне диалекте, который я абсолютно не понимал. Машинально я ощупал пояс и понял, что моего гладия нет и я совершенно безоружен. Но отсутствие меча, как ни странно, не обеспокоило меня. Я совершенно спокойно подошел к сумасшедшему, все также лежащему в грязи. Подойдя к несчастному, а счастливым он совершенно не казался, я присел на корточки и наклонив голову стал всматриваться в его грязное, безбородое лицо, по которому текли слезы, оставляя после себя слякотную черноту, после чего его физиономия становилось будто вымазанной в дегте.

«Как твое имя, перегрин?» — спросил я его на языке квиритов, хотя не думал, что он поймет, настолько чужим он мне показался в своем облачении.

Человек вздрогнул и внимательно посмотрел вдаль. Он как будто не видел меня и не слышал моего вопроса.

В его глазах стояла такая боль, что я сразу понял, передо мной воин, безусловно не легионер и даже не федерат, но именно воин и сейчас ему очень плохо. Такое бывает, когда Ате, богиня безумия, накрывает глаза мужчины пеленой безумия и он подобно Геркулесу, потерявший разум, способен убить даже собственных детей.

Вдруг странный человек протянул мне дрожащую ладонь, на которой лежал обрубок большого пальца руки. Другую же руку с ножом он прижимал к груди, как будто у него болело сердце. Головной убор слетел с варварской головы и показались светлые прямые волосы.

Взглянув на лицо варвара, которое мало отличалось от лиц квиритов, т. к. среди нас такой типаж был не редким, я все понял. Этот несчастный оплакивал своего друга и возможно сослуживца. Многие легионеры так страдали после жестоких схваток с лютыми варварами. К ним приходила безжалостная Ате и терзала их мозг безумствами и страхом смерти. Что тут скажешь, путь вона — это путь безумия. Марс мне свидетель — я говорю правду. Безумие убивать себе подобных, но зачастую выбора у нас нет. Либо ты, либо тебя. Варвар продолжал протягивать мне ладонь с грязными ногтями, на котором лежал жалкий обрубок некогда живого человека и мне стало искренне жаль скорбящего. Что-то во мне перевернулось. Осторожно взяв мертвый палец, я крепко его сжал в своем кулаке, а другой рукой провел по грязным, спутанным волосам варвара, пытаясь его успокоить и придать ему бодрости духа. Так часто делал мой отец, когда мне было плохо и я не мог сражаться как мужчина из-за многочисленных ссадин и ушибов. Мне захотелось помочь этому человеку, хотя на меня это было совсем не похоже.

— Крепись воин, — зашептал я лежащему в грязи варвару, — Марс все запишет на своем пергаменте. Все победы и поражения попадут на весы славы, но иногда одна победа может перевесить сотню поражений.

Не знаю зачем я говорил эти высокопарные фразы такому неотесанному мужлану, но я римлянин и каждое слово для меня не просто звук, это призыв к действию, а иногда и клятва.

Варварский воин стал вслушиваться в непонятную для него речь и успокоившись подобрал свой головной убор, свернулся как младенец и заснул крепким сном. Вдруг яркий свет, который возник резко и из ниоткуда заставил меня зажмуриться и все пропало.

— Нерва, — послышался голос народного трибуна Тиберия Семпрония Гракха, — пора просыпаться, друг.

«Клянусь Юпитером, события последних дней перемалывают не только мое тело, но и разум», — подумал я, вдыхая аромат целительных благовоний и чистой постели.

Хвала всем богам, я был жив и лежал в безопасности, на теплой перине, а не в грязной подворотне родного Авентина.

— Где Магнус, — спросил я хозяина дома, отметив, что мой голос предательски дрогнул, — он жив и сколько я пребывал в царстве Морфея?

— Четыре дня, а твой друг жив, — ответил улыбающийся Гракх, бережно похлопав меня по плечу, — чуть шкуру ему подпортили, а так все в порядке. Идет на поправку уже и кушает как целая центурия голодных новобранцев.

— Странно, — я откинулся на подушку, набитую гусиными перьями и посмотрел в потолок, покрытый замысловатой мозаикой, изображавшей плывущих к берегам Италии троянцев, — нас спасли от этих бешеных псов люди Назики, а в конечном итоге мы с Титом здесь.

— Мда, последнее время творится такое, что даже сам Нума Помпилий, не разобрался бы, спустись он к нам с небес, — задумчиво пробормотал Тиберий откинувшись в мягком кресле, — я знаю, что задумал понтифик и вся его клика и должен тебя предупредить — ты с Магнусом в самом центре водоворота событий.

— Чем так примечательны наши персоны, — я лег на бок, с интересом изучая опочивальню, в которой возможно провел немало времени, — ведь кроме убийства двух дюжин кельтов мы особо то и ничем с Титом себя не проявили.

— Да не скажи, не скажи, — Семпроний налил вина в два бокала протянув мне один, — я особо не распространялся, но несколько месяцев мои самые преданные сторонники умирали от рук наемных убийц. Погибло без малого дюжина многообещающих сторонников партии популяров.

— Почему ты об этом не говорил на форуме, — я удивленно взглянул на спокойного Гракха, который говорил о массовой гибели римлян со спокойствием стоика, — ведь они по-видимому подбираются к тебе.

— Может и так, — Тиберий отхлебнул из бокала и жестом показал, чтоб я делал тоже самое, — многое избирателям знать не положено, ведь иначе их дух может быть сломлен еще до того, как я предложу проект земельной реформы. Мы и так ходим все вооруженные и только группами.

— Но это возмутительно, — я начинал злиться, — Рим, покорил столько земель, а магистраты опасаются за свою жизнь, как будто нас оккупировали варвары.

— Понимаешь, Нерва, — трибун еще немного отпил и не торопясь продолжил беседу, — после уничтожения кельтской банды ни один мой сторонник более не погиб от рук убийц.

— Ты думаешь это были они? — я привстал на локоть и осушил сразу половину кислой влаги, которая прокатилась по желудку приятной волной.

— Выходит так, — Тиберий кивнул и опрокинул весь бокал залпом, — только вот они простые наемники, не более.

— А кто заказчик, — мысли закружились в моей голове, то ли от слабости, то ли от вина, который я выпил на голодный желудок, — есть соображения?

— Есть, — Гракх пытливо посмотрел мне в глаза, — но тебе они вряд ли понравятся.

Я молча ждал продолжения, спокойно выдерживая взгляд народного трибуна.

— Как говорится, — продолжал Тиберий, — чем хуже, тем лучше. Назике нужна смута, чтобы ввести легионы в Рим и помешать утверждению на комициях земельной реформы и судьбы пергамского наследства.

По моему мнению все было настолько притянуто за уши, что я невольно улыбнулся детским попыткам Тиберия очернить своего политического антагониста.

— Зря ты поддался чарам понтифика, — взгляд Гракха стал жестким, — у меня есть информаторы и они докладывают, что именно Назика платил кельтам за убийства видных деятелей партии популяров.

— Может и младенцев обезвоживали тоже по приказу Назики, — спросил я со злой насмешкой и уставился в потолок, так как этот разговор стал меня тяготить, — это ваши с ним дела, я вне политики.

— По убийствам детей я информацией не владею, — Гракх упрямо продолжал неприятный мне диалог, — а вот по поводу кельтов… рабыня, которая у тебя дома и была моими глазами и ушами. Флакк и Назика связаны с кельтами как прутья в фасции. С помощью них оптиматы устраняли неугодных демагогов. Боюсь, что убийства детей, это тоже часть страшной игры, которая называется террор. Он хочет показать, что эдилы не могут справиться с беспорядками, а ввести легионы и выбрать диктатора — это единственный способ прекратить бесчинства в плебейских районах Рима.

Логика Гракха стала теперь вполне ясна и меня начали терзать сомнения.

— Пойми, — Гракх чуть наклонился, — Назика жаждет стать диктатором, дабы помешать земельной реформе и справедливому распределению пергамского наследства, которое необходимо для финансирования земельного передела. Слишком многое поставлено на карту, а мы все для него представляем угрозу. Ведь его люди не сохранили жизнь тем, кто на вас напал? Догадываешься почему?

— А не проще ему нас просто убить, — спросил я с издевкой, — зачем весь этот цирк?

— Он имеет на тебя какие-то планы, — задумчиво ответил Гракх, — иначе вы не пережили бы того нападения в грязной подворотне.

Дверь в опочивальню, в которой мы с Гракхом беседовали чуть скрипнула и помещение зашел прихрамывающий Магнус.

— Будь прокляты эти грязные выродки, — ворчал он себе под нос, взяв со стола кувшин с красным, недорогим вином, — клянусь Янусом, они хотели меня пустить на свитки новостей.

— Тебе уже лучше, Магнус, — скорее утвердительно произнес Гракх, — присоединяйся к нашей беседе.

— Твоими стараниями, трибун, я буду скоро как новый, — Афраний с удовольствием приложился к кувшину и немного капель вина попали на новую тунику.

— Ты бубнишь как греческая старуха, — ворчанье Тита всегда вызывало у меня желание над ним подтрунивать, — а ведь возможно из твоей шкуры выйдет неплохой барабан.

— Ха-ха, — Афраний поставил кувшин на стол и лег на мягкую кушетку, морща лицо, так как его спину совсем недавно заштопали, — ты шутишь как мим на похоронах порченой весталки.

Шутки Магнуса могли вызвать улыбку даже у мрачного Плутона, и мы с Гракхом улыбнулись не унывающему ветерану. Сколько себя помню, в душу Тита никогда не заглядывала тоска.

— Когда приду домой, — Афраний шумно глотнул из кувшина, — жена подумает, что я развлекался не с девкой, а со скорняком.

Все дружно рассмеялись, причем Тит громче всех. Однако я не хотел, чтобы разговор утек в другое русло. В конце концов, я по уши увяз в интригах и хотел выяснить все.

— Скажи мне, народный трибун, — обратился я к Гракху, который спокойно сидел и пил вино, как будто наслаждаясь тем, что не надо выступать на форуме, заступаться за плебеев, а можно просто сидеть и беседовать с веселыми ветеранами, которым и сам в душе являлся, — а чего хочешь ты? Только не надо мне рассказывать, что твоя цель это благоденствие всех квиритов и величие Республики! В сказки я перестал верить еще под стенами Карфагена.

— А ты изменился, — Гракх пристально посмотрел мне в глаза, — неужели визит к Назике и его обаяние так меняет людей… моих людей?

— Понтифик лишь катализатор, — я пытливо взглянул на Гракха, в глазах которого опять появились нотки усталости, — столько событий произошло в столь короткий период.

— Ну хорошо, друг мой, — трибун передал пустой бокал рабу и провел ладонью по волосам, как будто перед выступлением в трибе, — постараюсь быть максимально лаконичным.

Афраний, никогда ранее не интересовавшийся политикой вдруг притих, готовясь слушать лидера партии популяров. Действительно, удары по голове меняют мировоззрение и взгляды на политическую реальность.

— Перед нами, квиритами, стоит не легкий выбор, — начал свою речь трибун и его глаза загорелись привычным блеском, — Республика умирает, наевшись губительного яда чужой культуры. Мы, некогда довольствовавшиеся некоторыми областями Италии и не стремившиеся к завоеваниям, в настоящее время захватили пол мира. Орлы наших легионов наводят страх на жителей Испании, Африки, Сицилии, Греции, Македонии и других земель на берегах великого моря.

Гракх замолчал и задумался. Потом вдруг схватил греческую амфору и швырнул ее в дальний угол спальни. Сосуд разбился с глухим звуком. Мы же с Афранием продолжали молча ждать, пока Гракх, после приступа ярости, продолжит излагать свою политическую программу. Тит ожидал, по-видимому из пошлого любопытства. Ну а я… я хотел наконец сделать выбор.

«Пришло время определятся в один из двух враждующих лагерей, ведь в гражданской войне, которая несомненно уже началась, отсидеться не получится. Мало того, это шанс изменить все, подняться из небытия общественного забвения, стать тем, кем должен. Занять то положение в общине, о котором мечтал мой отец и отец моего отца», — парадоксальная мысль пролетела в мозгу как молния.

— Но нагоняя страх на жителей других земель, как варварских, так и превосходящих нас культурой, — продолжал народный трибун голосом, в котором зазвенел металл и послышалась злость, — мы не можем чувствовать себя спокойно в стенах своего родного города. Оптиматам необходимы новые завоевания, для того, чтобы богатства стекались в их алчные руки, а дешевые рабы возделывали их латифундии. Именно в следствии их политики захвата и ограбления всех и вся мы теперь не многим отличаемся от самых жалких перегринов. Если мы их не остановим, то они смешают бедных квиритов с пестрой толпой вольноотпущенников и иностранцев.

— Но я хочу грабить варваров, убивать этих проклятых ублюдков и пользовать их женщин, — влез в разговор Магнус, ничуть не стесняясь того, что он перебивает самого народного трибуна, — что мы будем делать, если война на границах Республики прекратится.

— Станете земледельцами, — ответил Гракх с нажимом, — ремесленниками, честными гражданами. Рецепция чужой культуры губит римский дух и развращает нацию.

Тит заметно приуныл от перспективы работать. Ветерана сложно заставить трудиться с помощью инструментов, которые не могут выпустить из человека кишки наружу.

— Ну, а кто возглавит Республику, — я оценивающе посмотрел на народного трибуна, лицо которого стало красным как у Марса, — не ты ли?

— Самый достойный, — отрезал Гракх, — а кто конкретно, решат выборы.

— Забавно, — я медленно сел на кровати, чувствуя в суставах и мышцах боль от пережитых испытаний, — и ты, и твой двоюродный брат, хотите величия Рима, но один с помощью экспансии, а другой посредством замыкания в себе.

— Мы должны вернуть старые добрые римские традиции, — парировал Гракх.

— Это что значит, мы должны вернуть власть рекса, — Тит совсем обнаглел, но после стольких испытаний он мог себе это позволить, — и кто же им станет?

— Я не стремлюсь к венку правителя, — Гракх вдруг устало вздохнул и показал рабу, молча стоявшему поодаль на осколки амфоры, — я лишь хочу пресечь деградацию римских нравов.

Наступила тишина, которую нарушал лишь раб, собиравший в полы серой туники осколки греческой вазы.

— Сломать существующий порядок вещей не сложно, — тихо сказал я, глядя на занимающегося уборкой раба, — а вот склеить обратно, боюсь будет невозможно.

Мы все, даже Магнус, задумались и замолчали. Над нами стало нависать необъяснимое предчувствие беды и тяжелейших испытаний, которые выпадут на долю Республике и возможно нашу.

— Политика политикой, но расследование необходимо продолжать, — подвел я итог нашей беседы, медленно вставая с кровати, — кровопускателей надо найти.

— И убить, — добавил Гракх, — террор должен прекратиться. В Риме легионов быть не должно.

— Что, — устало отозвался Магнус, — опять кого резать придется?

— Собирайся, — бросил я Титу, старательно разминая шею, — сейчас ко мне, экипируемся и пойдем проверять мацу на наличие римской крови.

— Наконец-то, — Афраний тоже встал, но походка его была еще не слишком твердой, — я тебе всегда говорил, что евреи виноваты во всем!

 

Глава XII. Эпоха перемен

 

Пока мы с Магнусом шли в мою инсулу все тело ныло, а мысли путались в голове как летучие мыши в пещере. Мою душу раздирало противоречие.

«За кого выступить в предстоящей гражданской войне? Она будет обязательно, возможно резня начнется в ближайшие три-четыре месяца. Что мне делать? Ни Гракх, ни Назика не давали мне твердого фундамента, для того, чтобы мои убеждения воспарили в небо законности и справедливости. Я республиканец до мозга костей. Республиканцем были мой отец и отец моего отца. Все мы проливали кровь за законы квиритов и Pax Romana (Римский Мир) и вот пришло время выбирать! Но выбирать не из чего! Я насквозь вижу честолюбивого Гракха и алчного Назику. Кого мне избрать своим вождем? Как говорят мудрецы, из двух зол выбирай наихудшее, если нет другого выхода. Так, думай Нерва, думай. Назика лидер оптиматов, он осыплет тебя деньгами и почестями, если твои клинки будут защищать его идею. Он же на это намекал, когда мы с ним завтракали. А какова его идея? Да проста как медный асс. Постоянная политика завоеваний и экспансия во все пределы обитаемого и культурного мира. Ну, а что получат простые квириты? Рим и сейчас включил в свои границы много земель и что граждане получили? Нищету, отсутствие безопасности, запрет ходить с оружием в пределах померия, хотя кругом шныряют толпы убийц с рыжими и кудрявыми головами. Кельты и пунийцы, греки и египтяне ведут себя в стенах моего города как у себя дома, хотя по сути должны являться нашими рабами и трепетать при появлении квирита. Происходят немыслимые вещи? Сатурнина убили и никто ничего не может сделать для поимки преступников. Кельты под стенами Рима справляют свои мерзкие обряды и эдил с помощником вынуждены практически рисковать своей жизнью дабы пресечь этот позор. Ведь денег для найма большего количества помощников у эдила нет. Их попросту не выделяет сенат, ссылаясь на то, что у народного трибуна должны быть свои источники финансирования и по закону квиритов магистрату денежное вознаграждение за должность не полагается. Нет, бесконечная война лишь льет римскую кровь и пополняет карманы нобилей. Ну хорошо, а чего хочет Гракх? Раздать общественную землю бедным квиритам бесплатно, дабы они зарабатывали себе на хлеб. Отличная идея, но как она будет осуществляться? Где гарантия того, что все будет честно и не будет коррупции и кумовства? А кто будет распоряжаться пергамским наследством, если сенат устранят от дележа этого жирного азиатского пирога? Кому пойдут деньги? Кто обогатиться и станет властвовать, когда сенат потеряет свои прерогативы? Нет, Гракх недоговаривает и Назика прав! Гракх хочет власти! Он хочет под маской народного трибуна и лидера демократов стать рексом! Итог очевиден. Война, резня, нападения варваров, так как они как шакалы рвут тело Республики, когда она слаба. Что мне делать? Янусом клянусь, сложно выбирать свой путь, когда и тот, и другой сулят беды и страдания моему народу», — так и не придя к определенному выводу о дальнейшей судьбе моих клинков мы с Титом оказались у обшарпанной двери моей квартиры.

Только сейчас я понял, что ни денег, ни еды я своей рабыне не оставил. Мало того, я запретил ей выходить из дому под страхом наказания. Меня охватило раскаяние, так как я сам питался как сибарит все четыре дня. Хотя блюда, которые мы вкушали с Магнусом имели привкус вражеской крови.

«Ну ничего страшного, еще ни один раб не умирал, будучи несколько дней без еды», — подумал я, краем уха отмечая, что Тит не слишком хорошо перенес подъем по ступенькам и теперь дышал как старик после марафона.

— Ровена, — крикнул я и три раза ударил ногой дверь своей квартиры, — открывай, это я.

За дверью послышались легкие и бодрые шаги и тяжелый засов отворился. На пороге появилась моя рабыня, которая по виду питалась явно не воздухом. Румянец и запах чистого женского тела говорил о том, что женщина не испытывает ни каких затруднений, ни нравственных, ни физических.

— Привет, куколка, — Тит прошел мимо рабыни и легко ущипнул ее за бок, от чего Ровена покраснела и опустив глаза чуть отошла в сторону, ожидая приказов своего хозяина, то есть меня.

Тит прошел в мои скромные апартаменты и охая, стараясь не задеть травмированную спину, завалился на топчан. Я же остался в дверях и скрестив руки на груди в упор смотрел на рабыню, которая краснела все больше и больше.

— Ты ничего не хочешь мне сказать, — медленно, со злостью процедил я.

— Я не понимаю господин, — ответила рабыня дрогнувшим голосом и стала нервно теребить подол своей туники.

Быстро, но не сильно я ударил ее ладонью по щеке. Послышался звонкий звук оплеухи и Ровена упав на пол зарыдала.

— Как долго ты шпионишь в пользу Гракха, — я присел на корточки и поднял за волосы голову рабыни.

Взглянув в лицо девушки своим взглядом, от которого делали под себя иной раз и мужчины, я мысленно поклялся, что если я не услышу правду, то выброшу ее в окно вниз головой. Рабыня все поняла и глотая слезы стала сбивчиво рассказывать свою историю.

— Я долгое время шпионила за Флакком, — рабыня села в угол, обняла колени руками и стала похожа больше на меленькое забитое животное, чем на человека, — Гракх добрый человек и обещал выкупить меня, если я буду хорошо стараться.

— Ну, а что же он не выкупил то тебя, убогую, — заворчал Тит, морщась от боли, так как старался перевернуться чтобы лечь по удобней, — между прочим ты оказалась на заклании в том проклятом лесу у своих полоумных дружков древопоклонников?

— Ирена, жена претора обнаружила меня в опочивальне, когда я пыталась украсть деловую переписку, — продолжила Ровена не обращая внимание на Магнуса, — и все доложила мужу…

Что было сил я размахнулся и дал очередную пощечину невольнице. Ровена тут же завыла и сползла по стене свернувшись в клубок.

— Ты преступница, — закричал я на плачущую рабыню, — как смела ты предать своего господина!

— Флакк приказал отдать меня для принесения в жертву, — сквозь слезы шептала невольница, — Гракх даже не попытался меня спасти!

— Ты предала господина, — зло шептал я, занеся руку для очередной пощечины, — что же ты ожидала?

Видя жалкое состояние рабыни мне стало жаль ее, хотя к предателям я обычно это чувство не испытываю.

— Хорошо, — я присел рядом и уже спокойно стал вести допрос, — то есть ты хочешь сказать, что Флакк как-то связан с твоими соплеменниками? Кому конкретно он отдал тебя, друиду? Кто выступал посредником манципации?

— Претор не общается с кельтами напрямую, — всхлипывая шептала рабыня, вытирая слезы, — боится запятнать свою репутацию. Меня отдали сначала на колбасную мануфактуру в еврейском квартале и когда пришел канун кельтского праздника меня передали друиду.

— То есть ты хочешь сказать, — продолжал я, чувствуя, что начинается нечто интересное и клубок загадок практически распутан, — что Флакк якшается с обрезанными?

— Да, господин, — рабыня уже успокоилась, поняв, что бить ее уже никто не будет, — претор получал постоянные платы от главного раввина Авентина и использовал деньги для финансирования своей избирательной компании.

— Ха-ха, — отозвался Тит, — клянусь Юпитером, да ты образована на славу, откуда ты слова-то такие знаешь?

— Вы римляне считаете рабов лишь говорящими вещами, — невольница зло сверкнула глазами, — но мы люди, такие же как вы!

— Ха-ха-ха, — Магнус захохотал на всю инсулу, да и я не смог сдержать улыбки.

— Ха-ха-ха, — Тит сморщился от боли, так как в процессе животворящего хохота он опять задел больную спину, — ты слышал, Нерва, да ее хоть сейчас в демагоги отправляй!

— Я так понимаю ты не простая пленница, — спросил я невольницу, внутренне удивляясь тому, что это говорящее орудие может молвить такие фабулы, — как ты стала рабыней?

— Да, господин, я дочь Луэрна, — рабыня гордо вскинула подбородок, — меня с детства держали в заложниках в Риме и дали римское образование, но как только моего богоподобного отца стали подозревать в излишней самостоятельности меня сделали рабыней. У арвернов жизнь дочери мало чего стоит…

— Интересно, — Магнус от удивления даже сел, — значит я чуть не трахнул княжескую дочь?

— Помолчи уже, — оборвал я своего друга и снова впился взглядом в рабыню, — то есть ты хочешь сказать, что претор получал деньги на предвыборную компанию от синагоги Авентина?

Рабыня быстро закивала и забавно вытерла нос с низу вверх ладонью.

— Что тебе еще известно, — я решил дожать рабыню и выудить всю информацию, которой она владела, — говори все, что знаешь!

— Пока я работала в колбасной мануфактуре туда часто наведывались мои соплеменники, — продолжала докладывать рабыня, искоса поглядывая на Магнуса, — владелец мануфактуры Назар Закуто часто передавал им деньги за кровь. Кровь была хорошего качества и вкусная, совсем не похожа на бычью. Кровяную колбасу, которую делали на Авентине покупали на всех аренах Рима.

Мысли стали пролетать в моей голове как свинцовые шарики, выпущенные из пращи велита. Пришлось даже присесть рядом с Магнусом, от которого жутко воняло потом. Все элементы сложной мозаики стали вставать на свои места. Меня даже затрясло от азарта.

Посмотрев на сидящую в углу рабыню, я вспомнил одну деталь, о которой в процессе допроса запамятовал.

— Мне еще одно не ясно, — я встал с топчана и открыл сундук со своим вооружением и кольчугой, — кто тебя кормил все эти четыре дня? У меня в квартире нет ни крошки, а ты совсем не похожа на ту, которая голодала! Ты нарушила мой приказ и выходила из инсулы?

— Нет, господин, — ответила рабыня и покраснела, — я просила мужчин, которые появлялись во дворе, кинуть мне в окно хлеб.

— Какой смысл кидать женщине хлеб, — Тит опять влез в разговор, так как почуял пикантную тему, — если не можешь кинуть ей палку?

— Ты водила в мой дом посторонних, — меня затрясло от бешенства, а спата рефлекторно крутанулась в руке, — я тебя сейчас убью за оскорбление моих пенатов, шлюха!

— Не убивайте меня, господин, — завизжала рабыня и кинулась мне в ноги, — в твоей инсуле не было и отпечатка чужой ноги!

— Ты хочешь сказать, — пытаясь успокоится произнес я, — что тебя бесплатно кормили посторонние, бросая хлеб в окно?

— Не совсем бесплатно, — невольница крепко держала мою ногу прижимаясь мокрым от слез лицом, — я показывала себя обнаженной, простите, меня мучил голод.

Ха-ха-ха, — опять захохотал Тит, — вот идиоты.

— На тебе деньги, — я передал рабыне несколько сестерций, — купи продуктов и постирай все белье. Теперь ты можешь выходить из дома, так как опасность от Флакка уже не грозит. Но опасайся незнакомцев.

— Одевайся в кольчугу, друг, — перевел я взгляд на хихикающего Магнуса, — надо проверить этого Назара Закуто. Думаю, что скоро дело по поводу пропавших детей будет раскрыто.

Спустя час или полтора мы уже опять шли по улочкам Авентина покрытого жидкой грязью и нечистотами. За все время пока мы двигались к окончательному решению еврейского вопроса я выслушал от Тита все о себе и о работе помощником эдила, а также о нравах квиритов и о беспросветности бытия простого римского ветерана, которому волею судьбы чуть не содрали кожу на могучей спине.

— Хватит уже ныть, — наконец оборвал я цветастые тирады друга, — заплачь еще, вон уже виднеется та проклятая мануфактура.

— Ага, — отозвался запыхавшийся Магнус, — и что ты предлагаешь? Мы вломимся туда и станем всех резать?

— Зачем всех, — я поправил кольчугу и съехавшую в сторону спату, — только тех, кто окажет нам сопротивление.

— Я тебя понял, Нерва, — хмыкнул Афраний потирая руки, — работаем жёстко.

— Но в русле законности, — поправил я обрадованного друга подняв палец вверх.

Мне пришлось еще некоторое время выслушивать ругательства Афрания в адрес проклятых евреев и их невидимого Бога, но всему приходит конец, слава Янусу. Спустя пару минут я уже стучал в покрытую белой краской створку ворот, где виднелась небольшая калитка с отверстием закрытым клоком бычьей шкуры. После звука ударов по воротам, шкура не преминула отодвинуться и на меня воззрился черный глаз работника колбасного производства.

— Сырье пока не принимаем, — послышался голос с явным восточным акцентом, — у нас переизбыток. Приносите в следующие иды.

— Это Марк Теренций Нерва, эдил Фабианской трибы, волею римского народа и Квирина, — громко представился я, стараясь спрятать кольчугу под плащом, — мы ведем расследования по поводу убийства детей в окрестностях Авентина.

Калитка открылась на несколько пальцев и показалась металлическая цепочка, которая прочно удерживает створку ворот, а в открывшейся щели показалось небритое лицо с металлической накладкой вместо носа и грязным платком на голове.

— Мы клиенты рода Корнелиев, — выкрикнул странный субъект (наверное, наказанный преступник) важно выпятив нижнюю губу, — плебейские магистраты нам не указ, так как мы находимся под покровительством самого Публия Корнелия Сципиона!

Не успел безносый выкрикнуть последнюю фразу, как Магнус резко, плечом высадил дверь. Цепочка громко звякнула, а работник колбасной мануфактуры получил в лоб створкой калитки и отлетел во двор на добрых семь футов.

— Не люблю этих долбанных восточных перегринов, — зло пробурчал Тит, переступая через лежащее без сознания тело привратника.

Пожав плечами, я направился вслед за другом, грубые методы работы которого меня последнее время не смущали вовсе.

Во дворе мануфактуры то и дело шныряли рабы и перегрины в грязных рабочих туниках. Они косо смотрели на нас, но никто не смел препятствовать движению чужаков в сторону двухэтажного здания, где по всей видимости находилось руководство еврейских колбасников.

— Кто вы такие, — из-за угла выбежала крепкая фигура в кожаных штанах и грязной рубахе.

В руках у работника, по-видимому мясника, виднелся большой разделочный нож. Бросилось в глаза наглая физиономия варвара и его густые, сросшиеся брови.

Стоять, — закричал он, брызгая слюной.

Одним движением я выхватил спату (я был порядком раздражен, так как последнее время Фортуна благоволила мне, но от этого синяков и ран на моем теле не становилось меньше) и направил ее в грудь неожиданно выскочившего на меня субъекта в непристойной и неудобной одежде. Носить штаны считалось дурным тоном и выдавало в человеке варвара, а значит и церемонится с таким было ни к чему.

Собственник густых бровей не ожидал таких кардинальных эволюций с оружием от незваных гостей и от неожиданности бросил свой нож в грязь.

— Не убивайте меня, — забормотал владелец штанов, пытаясь отойти на безопасную дистанцию, подальше от меня и смертоносного лезвия кавалерийского клинка, — я простой колбасник!

Не обращая внимание на бормотание варвара, я молча шел на него держа перед собой клинок, пока перегрин наконец не уперся спиной в стену здания.

— Что вы хотите? — по варвару было видно, что он порядком испуган.

— Ты Назар Закуто? – спросил я властным тоном.

— Нет, эээ, — глаза варвара забегали и мне пришлось приставить лезвие к его горлу.

Показалась кровь и глаза, над которыми растительность могла сравнится лишь с лесами Галлии, расширились, а на лице отразилась гримаса ужаса.

— Клянусь Яхве, — зашептал варвар всеми силами поднимая подбородок, чтобы сохранить свое горло целым, — он наверху!

Удовлетворенно кивнул я, не убирая клинок, направился к лестнице, ведущей на второй этаж здания. Магнус же сделав шаг навстречу варвару схватил его одной рукой за грудки и со всей силы лбом ударил его в переносицу. Послышался характерный чавкающий звук и тело перегрина сползло по стене в грязь.

— Я смотрю ты не в духе сегодня, — с насмешкой спросил я друга поднимаясь по лестнице, — помощник эдила не должен так себя вести.

Вместо ответа Магнус схватил за ворот и пояс пытавшегося протиснуться мимо нас очередного работника и выбросил его через перила лестницы в низ.

— Рим, — раздраженно отозвался Тит, — для римлян.

Пока мы с Титом поднимались на второй этаж, во дворе поднялся нешуточный переполох, который, однако, нас ничуть не смутил. Мы выбраны римским народом и благословлены самим Юпитером блюсти законы квиритов. Поэтому нам не пристало реагировать на суету перегринов и рабов, к тому же еще и евреев, этих подлых восточных варваров ненавидевших римлян и постоянно сочувствующих пунийцам. Наконец оказавшись перед дверью я со всей силы, ногой, выбил дверь помещения в которой размещалась администрация колбасной мануфактуры. Войдя в большую и пыльную комнату, которая воняла как лоно портовой жрицы любви, мы с Магнусом увидели, что в там никого нет. Нас это не смутило, и мы быстро приступили к обыску. Нам были необходимы достаточные доказательства того, что колбасники причастны к гибели квиритских детей Авентина, ведь без улик любой претор перегринов оправдает подлых убийц, поправших законы Рима и человеколюбия.

— Так, — Афраний увидел шкаф и открыл его, — неплохо.

Звякнули кувшины с вином и мой помощник, налив себе кружку доверху каким-то пойлом, сел на стул, положив ноги на накрытый зеленым покрывалом большой стол.

Пока я занимался обыском Тит с удовольствием предавался дарам Бахуса, хотя, по моему мнению, это были не дары Бога виноделия, а моча пьяных вакханок.

Наконец заметив подозрительную щель в стене, я вставил туда гладий и принялся взламывать ее при помощи клинка.

— Как ты думаешь, Нерва, — Магнус сделал три больших глотка и поставил бокал на стол, — какой приговор будет вынесен эти проклятым обрезанным ублюдкам.

— Если найдем достаточные основания для обвинительного приговора, — напрягшись всем телом я давил на гладий, силясь взломать проклятую дверь, — то претор приговорит их к распятию на кресте.

Наконец дверь поддалась и потайной шкаф был взломан. Схватив в охапку пергаменты, я выложил их на стол, придвинул стул и попытался изучить деловую переписку. Спустя некоторое время я понял, что вся она велась на непонятном мне языке, по-видимому иврите.

— Подними свой толстый зад, — обратился я к пьющему уже вторую кружку Афранию, — и найди мне еврея переводчика, тут все в проклятых каракулях.

— Так эти обрезанные убежали наверно, — проворчал Тит, но тем не менее нехотя встал и направился к лестнице, — ну, как скажешь опцион.

Когда Тит ушел в поисках языка я, не удержавшись от соблазна, тоже решил промочить горло и выпил вина, которое с таким удовольствием употреблял Тит. Оно оказалось отвратительным и очень горьким на вкус. Тут же сплюнув мерзкое пойло на пол, я опять уставился в пергаменты. Не прошло и нескольких минут как мой помощник ушел искать переводчика, ступени лестницы заскрипели. В комнату администрации ввалился тяжело дышавший Афраний, с перекинутым на плече работником. Тем самым, кого Тит в сердцах сбросил с лестницы, когда мы поднимались на второй этаж.

— Вот, — Магнус бросил чуть живое тело перегрина на пол, подняв тучу пыли, — все что я обнаружил.

— Приведи его в чувства, — распорядился я, задумчиво перебирая пергамент, выискивая и откладывая в сторону те свитки где на мой взгляд могла быть финансовая информация.

Афраний страдальчески вздохнул и достав кувшин стал лить на голову находящемуся без чувств работнику. После двух кувшинов тело невольника дернулось, и он открыл глаза.

— Ты еврей, — Тит наклонился к работнику и стал внимательно смотреть ему в глаза своим фирменным взглядом заправского палача, — читать на своем умеешь?

Глаза перегрина расширились от ужаса при виде грозного ветерана, и он быстро, суча ногами отполз к стене.

— Ты еврей, — повторил я вопрос, не вставая из-за стола, — сможешь прочитать нам деловую переписку своего патрона?

— Я простой невольник, — зашептал потрескавшимися губами раб, — я не обучен грамоте.

Тит скорбно вздохнул и дождавшись моего кивка направился к закричавшему от ужаса работнику колбасной мануфактуры. Раб вскочил и попытался выбежать и комнаты, но Магнус ловко поймал его за шкирку и одним движением перевернул его вверх тормашками.

— Прошу вас, — завизжал раб и замотал черной кудрявой головой, — я не еврей, я ничего не знаю.

Афраний не обращая внимание на вопли молодого невольника быстро вытряхнул его из коротких варварских штанов.

— А говоришь не еврей, — Тит достал гладий и стал наступать на охваченного ужасом работника, — ты же обрезан. Не люблю, когда меня обманывают.

— Не убивайте, господин, — закричал невольник, — я все скажу.

— Уже поздно, — Магнус схватил вопящего раба за ухо и поднял вверх, — ты посмел обмануть римского магистрата.

Лезвие гладия сверкнуло, и раб упал на пол обливаясь кровью. Тит же удовлетворенно разглядывал отрубленное еврейское ухо. Прошло несколько минут, в течении которых нам обоим хотелось зарезать орущего еврея. Клянусь Марсом он визжал как свинья, чем жутко нас раздражал. Мы же сидели за столом и наблюдали, как похожий на некрасивую девку раб оплакивал свое ухо, с которым теперь разлучен навсегда. Наконец невольник успокоился и забившись в угол стал ожидать своей участи.

— У тебя два варианта, — сказал Тит, направив на раба свой меч, — либо ты читаешь нам переписку Закуты, — либо я отрежу тебе язык.

Невольник горестно сглотнул, и я тут же молча швырнул ему в его окровавленный угол свитки.

— Читай, еврейская морда, — Магнус стал раздражаться, — а то ваш Яхве тут так навонял, что я становлюсь очень злым.

— Ученые говорят, — блеснул я своей эрудицией, — что их Бог вполне материален.

— Да, — Афраний с сомнением покачал головой, — и на что он похож? На подсвечник?

— Они молятся ослиной голове, — я улыбнулся, — поэтому и орут Иа-иа-иахве.

Шутка нам обоим понравилась, и мы засмеялись веселым смехом легионеров, которым пока не время умирать.

 

Глава XIII. Гнев без силы тщетен

 

Чем дольше раб по слогам читал суммы прихода и расхода в финансовых документах проклятого еврея Назара Закуты, тем сильнее меня охватывала тоска. Практически все знатные семьи нобилей получали крупные взятки от еврейской диаспоры. Но одно имя заставило меня вскочить со стула.

— Повтори что ты сказал, — закричал я, держа за грудки окровавленной туники нашего новоиспеченного осведомителя, — повтори.

Невольник от неожиданности потерял дар речи и горько зарыдал.

— Повтори, — шипел я ему в перепачканное кровью и слезами лицо.

— Гней Клодий Сатурнин, — сквозь слезы пробормотал раб, — 300 сестерциев, за два таланта высококачественной крови.

Обескураженный такой новостью я оттолкнул раба, оставшись сидеть на грязном полу.

— Это же мелких надо штук 20 выпотрошить, чтобы получить такой вес, — пробормотал Тит, который так же, как и я не ожидал увидеть в списках душегубов имя своего сослуживца.

— Подожди, — я вскинул руку и опять вперился взглядом в раба, от которого теперь явно разило мочой, — вы принимали от поставщиков кровь животных?

— Не знаю, господин, — пробормотал хныкающий раб, — нам приносили только готовую, высококачественную кровь.

Вдруг во дворе послышалось какое-то движение, сопровождающееся лязгом оружия и разговором множества людей.

— Выходи, Марк Теренций Нерва, — раздался со двора зычный голос, который, клянусь Юпитером я уже где-то слышал, — а не то мы сожжём эту мануфактуру вместе с тобой, клянусь Торой.

— А вот это уже становится забавным, — пробормотал взволнованный Магнус и быстро переместившись к узкому оконцу стал изучать двор колбасной мануфактуры, — о, Нерва, да у нас гости. Целая манипула пожаловала, по-видимому.

Встав я сокрушенно подошел к Титу и вместе с ним стал изучать силы противника, который, как это ни странно, решился на переговоры. Все еще потрясенный таким поворотом событий я чувствовала в груди разверзшуюся дыру. Все во что я верил, медленно и неотвратимо катилось в преисподнюю.

Во дворе стоял целый вооруженный мечами, топорами, копьями отряд, человек 40 или даже 50. Впереди крепкие, мускулистые разномастные перегрины, судя по внешнему виду в основном кельты и евреи. Позади стояли жилистые пращники, готовые забить до смерти свинцовыми шариками любого, кто будет в пределах 30 футов. Но самое интересное было то, что во главе всей банды, которая без сомнения пришла нас уничтожить, стоял тот самый ланиста, который был на той памятной вечеринке у понтифика. Хитрый работорговец стоял в окружении тех самых бойцов, которые спасли нас в том злосчастном переулке, когда Магнусу чуть не содрали кожу с его широкой спины.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — крикнул я ланисте, — я так понимаю ты и есть тот самый Назар Закуто?

— Ты крайне проницателен, римлянин, — ланиста сплюнул и нагло ухмыльнулся, — Яхве свидетель, ты самый достойный из всех квиритов, которых я знал.

— Оставь свою лесть, — ответил я, прикидывая наши шансы, — я в ней не нуждаюсь.

— Эдил, — продолжал ланиста многозначительно подняв вверх палец с длинным грязным ногтем, — не делай резких движений. Я пришёл не убивать тебя, а передать тебе послание.

— Первый раз вижу, — парировал я, — что письма приносит целая манипула вооруженных до зубов головорезов.

— Не обессудь, Марк Теренций Нерва, — ланиста широко улыбнулся и развел руками, — но я наслышан о твоем безрассудстве и храбрости и полагаю, что значительный перевес с моей стороны позволит тебе действовать мудро и без обычной запальчивости.

— Ну неси письмо, — согласился я, — почитаю.

Ланиста коротко кивнул худощавому гладиатору и тот, передав оружие достал свиток пергамента и быстро стал взбираться по лестнице. Мы с Титом переглянулись. В его глазах я увидел непонимание. Да что тут скажешь. Ведь все что происходило сейчас, не укладывалось в рамке общих представлений. Все события, которые произошли с нами за последние несколько месяцев в корне меняли наши представления о политике и жизни Рима в целом.

Наконец дверь скрипнул и помещение вошел посыльный. Он высоко поднял руки, что бы у нас не было повода его убить. Гладиатор, перегрин лет 30, восточного происхождения, с окладистой бородой и горбатым носом очень осторожно протянул мне свиток, на котором виднелась красная сургучная печать рода Корнелиев. Это меня даже не удивило. Теперь я понимал, что во всем замешан Назика. Во всем, что творится с нами и с Римом.

— Иди, — коротко бросил я гладиатору и сев за стол нетерпеливо сломал печать.

Как только посыльный удалился я развернул свиток и начал читать.

«Дорогой друг. Прости, что я взял на себя смелость так тебя называть. Очень многое тебе кажется непонятным и даже отвратительным, но поверь, так надо, этого требуют интересы Республики, которой я всецело предан. Я, человек знатного и славного рода, но у меня есть цель. Она не сопряжена с жаждой богатств и власти, которой так одержимы многие мои последователи. Я желаю лишь одного – славы и величия Рима. Я ратую за сохранения наших нравов, традиций и культуры. Все эти проклятые варвары, которые пока тебя окружают не более чем средство. Мы не должны позволить Тиберию Гракху получить царскую корону и окунуть Рим в пламя гражданской войны. Безусловно он очень обаятелен в своей демагогии, которая касается попечения над беднейшими слоями квиритов. Но подумай, что будет с Римом, если мы замкнемся в своих пределах? Если мы не будем строить империю, то ее построят наши соседи. Кельты уже начали это осознавать, и они неумолимо объединяются, чтобы сровнять стены нашего города с землей. Рим не выживет в рамках национального государства, да еще и будучи обремененным царской властью, которую Гракх заберет себе. Смута на многие столетия ослабит Рим и сделает нас легкой добычей тех, кто сейчас являются нашими вассалами.

Марк Теренций Нерва, встань на мою сторону и будь моей правой рукой. Очень скоро сенат назначит меня диктатором, а ты, как славный защитник Рима, человек из простого народа, овеянный славой ветеран, займешь почетное место начальника конницы и смоешь наконец печать позора и неудач, которые тяжким бременем легли на историю твоей фамилии.

Публий Корнелий Сципион Назика Серапион, великий понтифик».

— Вот это да, опцион, — хмыкнул за спиной Тит, — никогда бы не подумал, что ты прыгнешь выше головы.

Пока Магнус радовался моему успеху, я все смотрел и смотрел на строки, начертанные на пергаменте самим Назикой.

«Юпитер свидетель я заслужил такой подарок. Наконец-то моя фамилия займет подобающее место в списках римских магистратов. Возможно я стану сенатором», — радостная и будоражащая мысль запрыгала в голове, но было ощущение, что радуюсь не я, а какой-то иной человек.

— Предложения понтифика пока никакого отношения к нашим обязанностям по охране римских нравов и безопасности города не имеют, — твердо сказал я, — но у нас есть доказательства, неоспоримые доказательства, того, что Назар Закуто причастен к преступлениям против римских нравов и квиритских законов.

— Так, — Афраний начинал понимать, куда я клоню, — подожди, друг, но ведь это Назика все устроил. Он хочет спровоцировать комиции и сенат на введение диктатуры и легионов в стены померия чтобы уничтожить Гракха, который хочет стать рексом!

— Твердых доказательств о причастности понтифика к данному преступлению у нас нет, да и дела Гракха пока меня не касаются, — парировал я, — но есть преступник, который сейчас стоит во дворе проклятой колбасной, а я как ты видишь эдил Фабианской трибы.

— Ты хочешь арестовать Закуту, — глаза Магнуса расширились от удивления, — но там полсотни головорезов, ты не в себе?

— И что, — стараясь сохранить спокойствие ответил я, — ты предлагаешь мне трусливо поджать хвост и бежать лизать руку Назике, который предлагает мне выгодную должность?

Повисла тишина, только окровавленный раб хныкал в углу время от времени трогая то место, где не так давно было его ухо.

— Нас убьют, Нерва, — с тоской проговорил Тит, — мы не выиграем этот бой, как бы не были мы храбры и удачливы.

— Все в руках богов, Тит, — я положил руку на плечо друга, который уставился в угол комнаты, где на постаменте стоял серебряный еврейский подсвечник, — прости меня, что втравил тебя в это, но по-другому я поступить не могу.

— Ты точно сумасшедший, — Магнус поднял глаза, которые немного слезились, — что тобой движет, жажда почестей? Но ведь тебе понтифик предлагают такую должность, которую плебеи занимают не более чем пару раз в столетие!

— Друг, — ответил я, доставая гладий и кладя его рядом со спатой на стол, — слава, почести, триумфы не главное в жизни римлянина. Мы отличаемся от варваров прежде всего тем, что для нас, квиритов, законы Рима священны. Это правила жизни наших отцов и отцов наших отцов.

Опять повисла тишина, перестал хныкать даже раб. Он смотрел на меня как на спятившего. Хотя я его понимаю. Невольники, они другие. Человеку рабского положения никогда не понять того, кто свободен в своем выборе и готов умереть, но не запятнать свою честь.

Взяв со стола спату я погладил ее стальное лезвие и быстро подошел к рабу. В его взгляде я заметил ужас и удивление. Быстрое движение и клинок проткнул горло несчастного и кровь из артерии стала веером разлетаться вокруг бьющегося в судорогах и ужасе тела.

— Что ты делаешь, Нерва, — Тит не договорил, так как я не сильно, но точно ударил его рукояткой клинка в висок.

Афраний охнул, закатил глаза и рухнул на пол, поднимая пыль в давно не мытой комнате.

«Я люблю тебя, брат, поэтому пойду один. Они против тебя ничего не имеют и не тронут, так как ты любимчик Назики и тот, кто в этом бою участие не принимал. В преисподнюю тебе пока рано. Пестуй свою семью и вспоминай иногда своего друга», — подумал я, присев над телом Тита, который теперь находился в царстве Морфея.

Еще с минуту я молча рассматривал своего друга, стараясь как бы запечатлеть его лицо в своей памяти.

— Эдил, — послушался за окном голос Закуты, — ну так что мне передать Назике?

— Я спускаюсь, — крикнул я в ответ и вскочив скинул плащ, поправил кольчугу и схватив в каждую руку клину, — не гоже с уважаемыми людьми разговаривать на расстоянии.

Быстро, сбежав вниз я оказался перед владельцем колбасной мануфактуры и посыльным самого Назики.

— Ну, так что мне передать понтифику, эдил, — Закуто даже бровью не повел от того, что я держу в руках клинки, ведь только сумасшедший будет атаковать целую манипулу в одиночку.

Мало того, Назар Закуто тот, кто принес этому честолюбивому квириту весть о том, что его хотят сделать вторым человеком в Риме. Ну какой идиот будет кидаться с обнаженными клинками на того, кто пришел к нему с такой новостью.

Наверно так думал Закуто, когда бывший опцион, ветеран многих войн и эдил Фабианской трибы приближался к нему с легкой улыбкой на лице. Назар, авторитетная личной и в римских, и в еврейских кругах, стоял в расслабленной позе человека, который уверен в ближайшем будущем. Он уже предвкушал те барыши, которые он получит из рук лидера оптиматов за отлично проделанную работу. Он много сделал для Назики, потому что Назар умен, прозорлив и деятелен. Если бы он был римлянином, то давно бы уже отпраздновал пару триумфов и занял пост видного магистрата или даже сенатора. Но Закуто еврей и римское гражданство ему не получить никогда.

— Назар Закуто, — крикнул я, улыбаясь, — я благодарен тебе за то, что ты принес мне хорошие вести от потомка великих Сципионов.

Закуто заулыбался еще шире. Да, все сработало так, как и планировалось.

— Только есть одно но, — продолжал я и улыбка улетучилась с моего лица, — ты преступил римские законы и должен быть казнен.

Закуто обескуражено поднял бровь, оставаясь все в той же расслабленно позе.

«Я иду к тебе отец», — подумал я и рука со спатой начала свой разбег.

Горло Назара Закуты взорвалось алыми брызгами и я врубился в толпу головорезов, которые не ожидали такого финала переговоров.

Когда горло ланисты было вскрыто моей спатой я врубился в строй головорезов как в волк в стадо овец. Все рассчитав правильно я действовал так, как много раз мне приходилось в многочисленных битвах во славу Рима. Гладиатор, который передал мне письмо от Назики пал от моего гладия вторым. Мой клинок вошел в его брюхо так быстро, что перегрин еще стоял некоторое время пытаясь поймать свои высвобожденные из чрева внутренности. Крутанувшись как Меркурий, я снова послал спату, как молнию Юпитер, и начисто отрубил кисть с зажатым топором у крупного еврея лет 40 с грязным платком на голове и длинной бородой. Он завизжал так громко, что можно было сравнить его с быком, которого приносят в жертву на Сатурналиях. Бородатый схватил свой обрубок, из которого хлынула кровь, здоровой рукой и упал на колени беспрестанно вопя.

Вокруг тем временем поднялся такой гвалт, какой обычно бывает в трибутных комициях, когда магистраты предлагают ввести экстраординарный налог. Я же рубил, колол, резал врагов, а внутри меня поднималось чувство радости и упоения боем. Это был мой звездный час, пик моей карьеры воина Рима. Все осталось в прошлом, жажда почестей, добычи, любви. Все это было мишурой, которая не стоит и медного асса. Мы сами назначаем себе цену в этом мире, а в преисподнюю берем с собой лишь два медяка, которые и отдаем Харону. Люди все равны в своем несчастье быть смертными и после краткого мгновения жизни вечно томиться под стражей Цербера.

Вовремя заметив направленное мне в живот копье, я уклонился, попутно разрубая череп владельца опасной игрушки. Тем не менее, удар копейщика попал в цель, но не туда куда он рассчитывал. Копье проткнуло пытающегося напасть на меня сзади кряжистого перегрина с булавой, утыканной гвоздями. Длинный острый наконечник попало крепышу в низ живота и к всеобщему вою добавился еще один крик раненого. Головорезы окружали меня по всюду, но их попытки как-то убить отчаянного рубаку, которым я являлся, приводили лишь к тому, что они мешали и ранили друг друга. Перегрины были не военные, а простые убийцы, которые не привыкли к тому, что в их не стройную толпу врубится димахер. Обоерукий боец на это и рассчитан. Его целью является проникнуть в строй врага и устроить там бойню. Димахера не смущает, что он окружен, ведь для него теперь не составляет труда работать в полную силу. Ему не надо опасаться, что в горячке боя он ранит товарища. Все, кто его окружают – враги. Димахер может целиком довериться инстинктам, той мышечной памяти, которая хранится в наших жилах, после того, как мы повторим одно и то же движение более 10000 раз. Напротив, головорезы, которым не посчастливилось прийти сюда, часто опасались ранить своих и их движения были скованны, они сначала думали, а потом пытались уже ударить своим смертоносным оружием ловкую фигуру, которая резала их как баранов. Да, именно так, сейчас я просто волк, который попал в загон для мясного скота.

Наконец я пробился к пращникам, которые с испугу пытались поразить меня из пращей, но причиняли раны лишь своим товарищам, которые преследовали меня позади. Я уже приближался к обезумевшим пращникам, когда пара снарядов попали в мою грудь. Боль остановила меня, но лишь на мгновение, так как толстая подкладка под кольчугой оберегала мое тело от ударов. Лишь трое пращников из дюжины остались на месте, остальные побежали к воротам и начали толкаться у калитки мешая друг другу покинуть злополучный двор колбасной мануфактуры, который уже весь был покрыт убитыми и ранеными. Молодые и крепкие евреи-пращники, те единственные, кто остался на месте, были похожи как братья, а может ими и являлись. Они выхватили из-за поясов кривые ножи сирийской работы и кинулись на меня. Смелая, но малодейственная попытка остановить обезумевшего и почуявшего кровь ветерана привела их лишь к быстрой смерти. Один налетел на мой гладий животом и его нож порезал мне ухо, а второго я рубанул спатой, да так сильно, что ему снесло половину головы. Третий, истошно вопя, попытался попасть мне в горло кривым мясницким ножом, но получил рукояткой гладия в висок и тут же жало спаты проткнуло его сонную артерию.

Сегодня у меня не было в планах оставлять хоть кого-то в живых. Они все были приговорены к смерти, хотя я не претор, но находясь при исполнении своих служебных обязанностей по охране римских законов и нравов вправе творить расправу на месте, если мне оказывают сопротивление. Эти люди, все до единого причастны к жуткому преступлению против Рима. Мало того, что они убивали детей квиритов, они всех римлян заставляли трепетать и улицы Авентина стали заполняться ужасом и неуверенностью в завтрашнем дне. Нет ничего позорнее для квирита бояться врагов в собственном доме. Бесчеловечность этих упырей была настолько циничной, что они умудрялись продавать кровь римских детей самим римлянам в виде кровяной колбасы. Я всегда знал, что евреи как никакие иные перегрины нас ненавидят всеми фибрами души, ведь их невидимый Бог имеет столько высокомерия, что полагает Марса, Юпитера и других наших римских национальных богов – несуществующими. Быстро подбежав к воротам я практически не глядя разрубил пару затылков отступающих пращников и их кровь стала заливать ворота. Остальные легко вооруженные варвары побросали свои бесполезные орудия дальнего боя и скрылись в тесных улочках Авентина. Некоторые вопили от ужаса, ведь нет ничего ужасней для легковооруженного пехотинца встретится лицом к лицу с врагом. Они привыкли бить на расстоянии, под прикрытием тяжело вооруженных товарищей, но, когда враг близок в их сердце поселяется страх близкой смерти.

Выскочив в переулок, я повернулся лицом к воротам и принялся встречать нападающих на меня варваров. Теперь они волей не волей должны были выстраивать в линию, так как калитка была узка и в нее могли протиснуться лишь не более двух человек. Но враги не заставили себя долго ждать. Мои эволюции с уничтожением пращников основной толпой головорезов были восприняты как отступление, и они жаждали крови, моей крови. Их проблема заключалась в том, что отступать я не планировал. Высокий и мускулистый варвар, с заросшим до бровей лицом кинулся на меня размахивая длинным кельтским мечом у которого был тупой наконечник, наверное, такой же тупой, как разум владельца. Я сделал привычный выпад и спата проткнула варварское горло под подбородком, пронзив голову насквозь. Кровь хлынула у мертвеца из затылка, брызнув в глаза напирающему сзади разбойнику, который был вооружен секирой германской работы. Мои враги начали паниковать, никто не хотел выходить в переулок и пасть под ударом моих мечей. Видя, что противник на грани, я завыл, как волк и бросился на врагов. Не знаю, что произошло, но они попятились и начали отступать. Варвары побежали в глубину двора и стали лезть через забор. Два десятка перегринов, все что осталось от их ватаги, бежали под напором одного единственного человека. Еще двух отступавших я успел зарубить, потом одновременно воткнул в живот раненому еврею свои клинки, поднял валявшееся в грязи копье и швырнул в фигуру в грязной серой рубахе и красных штанах. Это был последний враг, которого я видел здесь. Он не успел перемахнуть через забор и остался пришпиленным к нему. Еще секунду я смотрел, как дергался в агонии труп, словно кукла в греческом театре.

«Слава Марсу», — промелькнула в голове мысль и меня вырвало.

В глаза бросился труп варвара, которому я отрубил руку, а после воткнул в живот свои клинки. На его лице застыло удивление.

Как во сне я смотрел на десятки обезображенных трупов, которые валялись во дворе мануфактуры. Грязь смешалась с кровью, трупами и брошенным оружием. Вдруг прогремел гром.

«Юпитер огорчен, что такая славная победа посвящена Марсу», — подумал я и истерический смех начал душить мою грудь.

Упав в грязь, я захохотал, ловя ртом дождь, который падал с небес на проклятую богами землю.

— Что здесь произошло, — послышался раздраженный голос Магнуса, — зачем ты это сделал?

Встав из грязной лужи, в которой я смеялся на радостях и, достав клинки из брюха безрукого еврея я не вытирая засунул их в ножны.

— Что ты имеешь в виду, — спросил я друга, — то, что я их порезал на ремни или что тебе не дал поучаствовать в кровавом представлении?

Тит, стараясь идти ко мне быстро, тем не менее, спотыкался о трупы и ему было явно нехорошо. Наконец он подошел ко мне и уставился на меня своим взглядом, полным осуждения.

— Как ты мог со мной так поступить, — спросил меня Магнус дрогнувшим голосом и глазами полными слез, — ты был мне как брат!

Перестав улыбаться, я почувствовал себя неловко, ведь я и не чаял выйти из этой резни живым. Беседа с пробудившимся Титом не входила в мои планы, а вот с Хароном как раз намечалась.

— Прости меня, друг, — ответил я на претензии Афрания и вздохнул, — не хотел тебя втравливать в очередную авантюру. У тебя семья, дети…

Магнус еще некоторое время смотрел на меня глазами полными скорби и вдруг размахнувшись, отвесил мне оплеуху, к слову не сильную.

Ничего не ответив, я лишь сплюнул кровь, так и оставшись на месте, среди изрубленных тел убийц.

Тит еще некоторое время стоял, задыхаясь от обиды, ведь я его лишил такой битвы, о которой в Риме будут слагать легенды. Спустя минуту Магнус взял себя в руки и, подойдя ко мне обнял.

— Ты герой, — зашептал мне Тит, — клянусь Юпитером, ты Марс во плоти.

— Не говори глупостей, они оказались просто баранами, — ответил я другу, — и прости меня. Не думал, что буду снова с тобой беседовать.

С улицы тем временем стали заглядывать любопытные лица зевак, а вскоре собралась целая толпа. Люди о чем-то шушукались между собой и смотрели на меня и Тита со страхом и любопытством.

Оставив Магнуса на несколько минут одного во дворе, который был завален трупами, я быстро поднялся в комнату руководства мануфактуры и завладел заветным пергаментом, в котором говорилось о причастности евреев к преступлениям против квиритских детей. Эти пергаменты были для нас спасением от преследования со стороны родственников убитых нами головорезов в суде претора перегринов. Проблема была в том, что по сути причастными к раскрытому мной делу был ряд знатных римских фамилий, да и мой сослуживец Гней Клодий Сатурнин, оказывается, был замешан в этом деле.

Наконец мы вышли в переулок и нас обступила толпа разномастного сброда, приготовляясь выслушать объяснения эдила о творящихся бесчинствах, которые сам магистрат и учинил.

— Квириты, граждане, соотечественник, — начал я речь и высоко поднял тонкий исписанный письменами пергамент, — здесь есть все доказательство того, что проклятые восточные перегрины, поклоняющиеся невидимому Богу изуверы, причастны к убийству наших детей!

По толпе прошел ропот и послышались гневные крики.

— Негодяи, — кричали в толпе.

— Проклятые евреи, — вторили другие.

— Слава нашим магистратам Нерве и Магнусу, — кричали третьи, — защитникам Авентина слава!

В общем, под крики толпы, которая проклинала евреев и прославляла меня и смущенного Магнуса мы наблюдали, как квириты стали громить мануфактуру и грабить имущество мертвых колбасников.

Резонно отметив, что жители Авентина имеют право на сатисфакцию и грабеж самое действенное средство возмещения ущерба. Тем более, евреи не являлись моими подопечными и у них есть патрон, который и должен нести ответ за действия своих клиентов и обеспечивать охрану их имущества.

— Уважаемый эдил, — ко мне подошел раб, в котором я узнал лысого привратника из дома Назики, — не могли бы вы последовать за мной. Великий понтифик желает с вами побеседовать.

— А он не желает защитить имущество своих клиентов? – спросил я посыльного.

— Публий Корнелий Сципион Назика не имеет отношения к такому сброду, — ответил лысый раб и хитро улыбнулся.

— Ну что, Магнус, — повернулся я к другу, — не стоит отказывать потомку великих Сципионов.

— Ага, — буркнул Тит, — как раз может и объяснит нам свои шашни с обрезанными… или убьет нас.

— Мой господин поклялся Юпитером, — взволнованно зашептал раб, — что вам ничего не угрожает и в его доме вы будете в безопасности.

Не торопясь, так как усталость последних дней брала свое, мы с Магнусом опять шли и месили грязь римских переулков. На пути попадались алчные и злые лица прохожих, которые торопились успеть на погром еврейской колбасной. Вокруг стояли крики, ругательства, множество ног спешило к месту торжества справедливости и победы римских законов над безусловно мерзкими, преступными перегринами. В Риме никогда не любили иностранцев, даже сами чужеземцы ненавидели себе подобных. В жестокой конкуренции они рвали друг другу небритые глотки, а объединить этот разномастный сброд могла лишь общая ненависть к нам, римлянам. Каждый кто приехал (или был привезен в цепях) жаждал наживы, так как славу в вечном городе мог стяжать только урожденный квирит.

— Прошу вас, — наш провожатый, подобострастно поклонившись, отворил пред нами дверь и мы опять оказались в доме лидера римских аристократов.

— Оружие, положите сюда, господа магистраты, — чуть помедлив пробормотал раб, указывая на большой деревянный стеллаж из красного дерева, расположенный у самого входа в дом.

Тит сжал губы и вопросительно посмотрел на меня. Я же, в свою очередь, молча достал свои клинки и без сожаления сдал их. Войти в дом к человеку с оружием в руках — это значит нанести немыслимое оскорбление пенатов, да и не будет Назика убивать нас в собственном доме с помощью железа. Яд, как орудие убийства, не исключен, но все как говорится в руках Фортуны.

Видя то, что я спокойно расстался с единственным для свободного мужчины гарантом безопасности, Магнус скрепя сердце выложил и свой арсенал.

Привратник облегченно вздохнул и опять поклонившись повел нас в обеденный зал, хотя мы прекрасно помнили дорогу, ведь не так давно мы участвовали здесь на местной оргии. Но я и Магнус свободные римляне и достойны уважительного отношения. Это рабами можно пренебрегать, но меня и Тита людская молва уже прочила в лидеры демократов, по крайней мере об этом скандировала толпа после бойни во дворе еврейской колбасной мануфактуры. Магнусу предсказывали пост эдила, который ему даст не иначе как народный трибун Марк Теренций Нерва, герой Рима и защитник простых граждан.

«Мда, я как между молотом и наковальней. С одной стороны, стою костью в горле у оптиматов, а с другой — соперничаю в популярности с Тиберием Семпронием Гракхом. Правильно говорят философы: «благие намерения — это камни на дороге, ведущей в преисподнюю», — подумал я, когда шторы на дверях распахнулись и мы с другом вошли в обеденный зал, в котором нас ожидал великий понтифик и, как оказалось, весь цвет римского нобилитета.

У Магнуса аж дух захватило при виде высших магистратов Республики. Они лежали в белоснежных тогах за длинным столом, уставленным аппетитными яствами и амфорами с вином и свежевыжатым соком. Сегодня у понтифика были все ключевые римский аристократических кругов.

Гости Назики, как только мы вошли, прекратили разговоры и уставились на нас.

Квинт Цецилий Метелл, командующий 9 легионом, 57 летний жилистый плебей с колючим, чуть высокомерным взглядом отчаянного рубаки, посмотрев пристально на меня и вскользь на Тита, тут же взял бокал и сделал два больших глотка.

Гней Сервилий Цепион, 55 лет отроду, чуть полноватый и лысый потомок знатного плебейского рода, отметив взором мое порезанное ухо и перепачканную в крови и грязи одежду кивнул, но не мне, а как будто своим мыслям. Его спокойное лицо не выражало никаких эмоций. Клянусь Марсом, наверное, когда по приказу этого невысокого, с виду ничем не примечательного командующего 12 легионом распяли несколько тысяч рабов, то по-видимому хранил такое же хладнокровие, как и за столом у понтифика.

Некоторые эмоции при нашем появлении выразил консул Публий Муций Сцевола, знатный, честолюбивый плебей 43 лет, который по слухам покровительствовал актерам, рифмоплетам и иному бесполезному сброду, в изобилии населявшему мой славный город. Консул, с гордостью носивший великое прозвище, наклонил голову и внимательно посмотрел на меня с Титом. При этом его лицо расплылось в довольной улыбке.

Лежащий по правую руку подле понтифика квестор Марк Порций Катон, многообещающий оратор и сторонник оптиматов, имевший плебейское происхождение, увидев нашу грязную одежду сморщился и покосился на радушно улыбающегося Назику.

Квин Марций Рекс, патриций моих лет, квестор и отчаянный повеса, лишь мельком взглянул в нашу сторону. Он задумчиво изучал какое-то экзотическое блюдо, пытаясь понять, стоит ли его пробовать или лучше не рисковать.

Негативные эмоции выразил, но молча, лишь Луций Валерий Флакк, 50 летний претор, который женился на моей возлюбленной 15 лет назад, в то время, когда я штурмовал Карфаген и помогал римским богачам стать еще более богатыми, а бедным стать еще беднее, ведь основное бремя войны несут простые люди.

— Присоединяйтесь к нашей компании, друзья, — пробасил Назика и радушным жестом указал не два ложа в конце стола.

Тит, который был всегда голоден как Пан, жадно взглянув на богатый стол уже было собрался плюхнуться за него и набивать утробу, но я предвосхитил его поступок.

— Благодарю тебя, славный потомок рода Сципионов, — я прижал правую руку к груди, взглядом отмечая, что гости все безоружны, хотя кинжал спрятать не проблема, а уж яд тем паче, — но не так давно, буквально пару часов назад, мы насытились кровью мерзких преступников и выглядим теперь как последние оборванцы.

— Пустяки, — махнул рукой понтифик, — кровь врагов, лучшая краска для одежд мужчины. Вкусите с нами, столпами римских нравов, хлеба и воды, как того требуют правила уважения.

Деваться нам было некуда, ведь отказаться от приглашения Назики я не мог, а уж побрезговать предложенным им «хлебом» это было вообще немыслимое оскорбление пенатов. Чуть помедлив мы с Магнусом улеглись за стол и, трапеза продолжилась. На нас перестали обращать внимание, и гости стали вести беседу о внешней политике, греческих нравах и другой, не опасной для нашего плебейского уха словесной чепухе.

Тит, видя, что теперь никто на него не смотрит хотел было выпить, но я шикнул, дав ему понять, что лучше быть живым, голодным и трезвым, чем сытым, хмельным и мертвым.

Увидев, что мы ничего не едим и не пьем, Назика поднял пустой бокал и позвал раба виночерпия.

— Налей мне цикубского, Дуро, — пробасил понтифик и получив вина, тут же сделал несколько больших глотков и отломив сочный кусок от запеченного поросенка впился в него зубами.

Все гости с удивлением посмотрели на Назику, который редко, когда ел на людях.

— Передай моим, вновь прибывшим гостям это блюдо и наполнил их бокалы этим прекрасным вином, — понтифик, все еще жуя, показал испачканным в еде пальцем на поросенка, которого только что сам отведал.

Раб склонился, в подобострастной позе и тут же доставил нам указанную хозяином дома еду и питье.

— Я не убиваю тех, кого назвал своими друзьями, Марк Теренций Нерва, — тихо произнес глава римских нобилей, глядя как мы с Титом осторожно дегустируем отлично приготовленное мясо и дорогое вино, — даже если они не испытывают ко мне ничего кроме неприязни.

Я промолчал, так как невольно все же задел чувства хозяина дома. То, что я пришел в логово оптиматов многие могут расценить как глупость, но меня мучил вопрос, разгадка которого могла лежать в устах понтифика. Мне необходимо было знать, кто же санкционировал убийство Гнея Клодия Сатурнина, моего друга, сослуживца и, будь все проклято, детоубийцу.

Вскоре за столом наступила приятная атмосфера сытости и довольства жизнью. Клянусь Бахусом, этот младший олимпиец сделал больше пользы для людей, чем великий Прометей. Смертные могут жить без света знаний бесконечно долго, а вот без облегчения, которое дарит вино, в этом мире прожить нельзя и недели.

— Марк Теренций Нерва, — неожиданно понтифик заострил внимание на моей персоне и сытую, хмельную расслабленность как рукой сняло, — я надеюсь ты принес списки, будет крупный скандал, если они попадут в руки моего двоюродного брата.

Тит искоса взглянул на меня и сделав глоток вина весь подобрался, готовый ко всему и прежде всего к обороне он возможного нападения аристократических гостей Назики.

«Было бы забавным, но слишком фантастическим, если нам с Магнусом, на закате дня придется сражаться с цветом римских оптиматов, да еще и не мечами, а домашней утварью. Хотя, о чем это я, в подсобных помещениях могут быть десятки наемных убийц, которые одолев нас, расчленят наши мертвые тела и сбросят в канализацию на съедение крысам, как когда-то давно сенаторы сделали это с божественным Ромулом. Хотя Гракх может и преувеличивать», — подумал я, сожалея, что пришел в дом, который может стать смертельной западней.

— Если потомок великих Сципионов выполнит мою скромную просьбу, — ответил я, твердо взглянув в лицо понтифику, — то клянусь Юпитером, заветный пергамент никогда не попадет в руки твоих врагов.

— Он еще смеет что-то требовать, — выкрикнул с раздражением претор Флакк, — буравя меня взглядом полным ненависти.

За столом повисла тишина и нобили смотрели на меня как на диковинного зверя, привезённого из дальних уголков варварских земель. В их глазах стояло любопытство и только лицо претора Флакка выражало лютую злобу.

— Ты прочитал мое послание? — спросил Назика, спокойным голосом, жестом давая понять Флакку, что его эмоции здесь не уместны.

— Твое предложение — это предел моих мечтаний, — ответил я, пригубив вина, — но есть еще одна просьба.

— Говори, славный Теренций, — Назика улыбнулся, показывая всем своим видом, что все идет плану, — я уверен, что ничего непристойного ты вопрошать не будешь. Я знаю, что нужда слишком долго идет рука об руку с твоей фамилией. Может ты хочешь еще денег? Или овацию, в честь славного раскрытия запутанного дела детоубийц?

За столом наступило молчание и нобили ждали, что же мне пообещал понтифик и что я еще пытаюсь с него получить. Наблюдать за чужим карманом порой намного интереснее, чем смотреть кривляние греческих мимов. Тит тоже с любопытством смотрел на меня. Он даже есть перестал, а это говорило о его крайней заинтересованности. По-видимому, мой друг понимал ту простую истину, что если я чудесным образом воспарю на Олимп, то и он вылезет из клоаки безвестности и нищеты.

— Ты пообещал мне пост начальника конницы, в случае, если сенат назначит тебя диктатором… — медленно с вызовом сказал я.

На секунду за столом повисло молчание. Гости были обескуражены такой новостью. Еще бы. Каждый из них сам метил в это курульное кресла. Каждый мнил себя достойным сесть одесную от лидера римской аристократии, ведь это приятно и прибыльно.

— Клянусь Янусом, этот магистрат пьян, — крикнул квестор Квинт Марций Рекс и громко захохотал, хлопая себя по ляжкам.

— Иди проспись, эдил, — зашипел Флак.

Остальные гости с недоумением переводили взгляд то на Назику, то на меня. Было видно, что все они обескуражены таким развитием событий. Ведь я представлялся в их глазах скорее жертвенным быком на триумфе, но никак ни той персоной, которая с красным лицом въезжает в колеснице победителей.

— А кстати неплохая идея, — прервал вдруг молчание Квинт Цецилий Метелл и взглянул на Назику, лицо которого превратилось в гипсовую маску, — назначение этого популяра на такой пост, позволить задобрить голодранцев.

Вдруг за столом все оживились, некоторые вельможи даже привстали со своих мест. Нобили стали спорить друг с другом по поводу такой экстравагантной идеи, сделать отпрыска угасающей плебейской фамилии вторым человеком в Риме, пусть даже и на шесть месяцев. Только Флакк был мрачен и молча пил вино, не глядя ни на кого.

— Тихо, — пробасил вдруг Назика подняв вверх ладонь с пальцами в мощных перстнях, — уважаемые гости, вы ведете себя крайне непристойно, перебив Теренция на полу слове.

Вельможи притихли и опять с интересом уставились на меня.

— Так что ты хочешь еще, Нерва, — понтифик нахмурился и посмотрел сквозь меня, было видно, что он начал терять терпение от моей наглости, — говори, я весь превратился в слух. Отставив бокал, я громко прочистил горло, стараясь скрыть волнение. В данный момент я дразнил тигра, как гладиатор в цирке, и, если зверь сорвется с цепи я покину арену куском изодранного мяса.

— Зачем ты отдал приказ убить Сатурнина? — твердо спросил я главу олигархов.

За столом опять воцарилась мертвая тишина. Идя напролом я преследовал лишь одну цель — узнать правду и если Гнея убили по приказу ланисты или приспешника Назики, то он будет в курсе и возможно накажет кого следует. Хотя, о чем это я? Сатурнин лишь мелкая сошка и никто не будет преследоваться за его убийство.

— Мы это с тобой обсудим наедине, — лицо понтифика стало злым, — еще есть просьбы?

— Сейчас, — каким-то не своим голосом ответил я, — пусть цвет римской аристократии будет в курсе! Или тебе есть что скрывать? Тогда вообще какой смысл находиться в компании соратников, которые могут воткнуть тебе в спину кинжал?

— Что ты себе позволяешь, эдил, — закричал квестор Квинт Марций Рекс, — ты здесь новый человек, знай свое место.

— А ты думаешь я его не знаю, квестор, — парировал я гневную тираду молодого патриция, — я прекрасно осведомлен где оно и по-видимому точно не здесь!

— Спокойно, Нерва, — Назика примирительно поднял бокал и обвел взглядом ошарашенных и злых гостей, — я ценю твою прямоту, и ты должен простить моих утонченных друзей, которые не привыкли к такой прямолинейности.

Понтифик хлебнул вина. В обеденном зале стояла такая тишина, что был слышен каждый глоток мощной глотки верховного жреца.

— Хорошо, опцион, — продолжал Назика утирая рот ладонью, — ты прав, мне нечего скрывать от своих сторонников и от тебя, так как ты не вправе отказываться от такой чести, как магистратура начальника конницы.

Сжав губы, я кивнул, готовясь услышать ответ на вопрос, который мучал меня много месяцев.

— Твой сослуживец работал на меня и был моим соглядатаем, — начал не торопливо свой рассказ понтифик, — он был вхож и в кельтскую и в еврейскую шайку. Докладывал мне об их делишках, координировал усилия по дискредитации плебейских магистратов.

Назика опять выпил в полной тишине и обведя высокомерным взглядом сидящих за столом снова продолжил.

— Но он зашел слишком далеко, — вдруг понтифик ударил кулаком по столу, да так, что посуда, стоящая рядом подпрыгнула, — и осквернил весталку, да еще и разглагольствовал по этому поводу в каждом грязном кабаке. Люди не могут вести себя подобающим образом, Нерва, когда чувствуют за собой мощную поддержку.

— И ты приказал убить его, — я горько усмехнулся, — ты приказал убить ветерана, приказывал убивать деятельных популяров, плебейских детей.

— Что ты понимаешь в политике? Смерть сотен квиритов ничто, — Назика сорвался на крик, — когда дело касается судьбы Рима! Если Гракх станет рексом, то Рим поглотит пучина гражданской войны и трупов будет сотни тысяч! А потом придут галлы и сровняют стены Рима с землей!

Многие гости обескураженно смотрели на обычно спокойного понтифика. Некоторые задумавшись уставились на дно своего бокала, как будто силясь разглядеть там затопленные корабли и обглоданные рыбами трупы матросов.

— Я тебя услышал, потомок славного рода Сципионов, — прервал я гнетущую тишину и бросая на стол скрученный в трубку пергамент, — вот вся дискредитирующая патрицианские фамилии информация. Гракх ничего не сможет разгласить и у него не будет возможности инициировать массовые беспорядки. Но, так как я пока эдил фабианской трибы, я предупреждаю всех здесь сидящих — террора и произвола на Авентине более быть не должно! Уличенные в преступлениях римских законов будут убиты, клянусь божественным Ромулом!

— А не много ты на себя берешь, плебейский магистрат, — спросил меня хитро щурясь Гней Сервилий Цепион, державший под своим началом несколько тысяч проверенных в боях ветеранов, — ты не всесилен! Сохрани свою энергию для новой должности, которую ты получишь со дня на день!

Не отреагировав на колкость командующего легионом, я молча встал, кивнув Титу.

— Уважаемый хозяин столь гостеприимного дома, — я слегка поклонился понтифику и обвел взглядом гостей, — служебные дела требуют моего скорейшего участия и мне приходится покинуть столь теплую компанию преданных Республике патриотов. Прошу не счесть мой уход неуважением, я слуга народа и должен быть с ним.

В полной тишине мы с Магнусом вышли из обеденного зала. Добравшись до своего оружия и выйдя на грязную улицу, покрытую отбросами и другим мусором мы с облегчением вздохнули.

— Тебе говорили, Нерва, — хмыкнул Магнус, попутно провожая взглядом фигурку хорошенькой рабыни, которая шла мимо нас неся корзину с овощами и рыбой, — что ты сумасшедший?

— Конечно, — ответил я и сплюнул, так как во рту все еще стояла желчь, хотя я пил самое лучшее вино, — ведь я все еще пытаюсь блюсти римские законы и нравы квиритов.

Вскоре пройдя до переулка где жил Тит, мы обнялись и он направился домой, где его с нетерпением ждала жена и дети. Магнус хотел меня пригласить к себе, но я вежливо отказался, сославшись на то, что выгляжу не подобающе. Бой во дворе еврейской колбасной сказался на моем внешнем виде не лучшим образом, да и не мог я видеть улыбающиеся маленькие лица сыновей Тита Афрания. От вида чужого счастья тоска еще сильнее сжимало мое сердце и я опять начинал смотреть в бездну. Вместо теплой компании, которую могла подарить мне скромная инсула моего друга, я направился в храм Марса, тем более мне было по пути.

Выйдя на широкую улицу, в конце которой был величественный храм бога воинов, я попал в пеструю толпу людей. Лишь спустя некоторое время я понял, что прохожие ведут себя странным образом. Зеваки завидя мою одинокую фигуру начинали перешёптываться и показывать на меня пальцем, бросая восхищенные взгляды. Вскоре за мной уже шла пестрая толпа плебеев, люди сперва не громко, а потом все сильнее и сильнее стали выкрикивать мое имя. Встречные прохожие кидали мне под ноги пшеничную крупу, соль и лавровые листья. То тут, то там слышались возгласы: «Слава Марку Теренцию Нерве», «Слава нашему защитнику», «Да славится сын Марса Марк Теренций Нерва».

Удивлению моему не было предела, но я быстро взял себя в руки и твердо шагал к храму из красного мрамора. Наконец, достигнув своей цели я стряхнул грязь с прилипшим зерном с сандалий и медленно поднявшись по ступеням вошел в мрачную обитель бога войны.

В храме было тихо как в могиле и запах был соответствующий. Тихо потрескивали факелы и дышать было тяжело.

Подойдя к алтарю, на котором виднелись потеки старой и свежей крови и как следствие жутко разило мертвой плотью, я преклонил колено и стал молится о воинской удаче и скорой гибели своих будущих врагов. В голове проносились картины многочисленных битв и стычек, трупы людей, гибель друзей и командиров. Наконец за спиной послышались шаги.

— Ты славный воин, Марк из рода Теренциев по прозвищу Нерва, — голос фламина был глух, но как будто проникал в самую душу, — зачем ты пришел в обитель бога воинов и героев?

— Я пришел засвидетельствовать, — ответил я и сглотнул от волнения вязкую слюну, — что преступники во дворе колбасной фабрики были убиты во славу Марса… мной в одиночку. Эту победу я посвящаю своему богу, которому предан всем сердцем.

— Не принимай скоропалительных решений и не оскорбляй невниманием других римских богов, — в голосе жреца послышалось удивление, — раздели убитых на три равных части и воздай хвалу Янусу и Юпитеру! Убитых много, никто в накладе не останется!

Ухмыльнувшись я прикоснулся губами к алтарю, почувствовав мерзкий запах и вкус гниющей плоти. Потом осторожно провел пальцем по кровавым разводам на мраморе, который служил постаментом бронзовой статуе мрачного бога, я сделал легкий кровавый мазок на лбу и тут же встав на ноги повернулся к фламину.

— Для меня Марс — единственных бог, который стоит высших почестей, — медленно и с какой-то неожиданной злостью прошептал я, — всех остальных пусть восхваляют толстосумы, трусы и рабы!

— Успокойся, — фламин от неожиданности отступил от меня на два шага, — вижу Ате посетила твой разум. Но Марс благосклонен к тебе и он тебя услышал. Сегодня же в сенат будет послан запрос на проведение овации в честь героя Авентина эдила фабианской трибы Марка Теренция Нервы. После завтра тебе необходимо явиться на площадь перед сенатом для заслушивания вердикта сенаторов об одобрении или отказе на овацию. За овцу необходимо заплатить сразу, в случае отказа сената деньги, как и овца возврату не подлежат.

Пока жрец деловито объяснял требования и порядок проведения овации в честь моей победы, кривая кровожадная ухмылка перечеркнула мое лицо. Непроизвольно я облизнул испачканные кровью губы и не считая достав из мошны горсть серебра высыпал его на протянутую ладонь жреца. Оборвав фламина на полуслове своей щедрой оплатой, которой к слову хватило бы даже на быка, я, повернувшись на каблуках пошел прочь из храма своего патрона и хранителя.

Уже входя во двор многоквартирного дома, где я арендовал свою инсулу, у меня возникло стойкое понимание, что популярность вполне может вывести из себя. Заходя в подъезд, я еще раз махнул рукой восторженной толпе и быстро взбежал по ступеням, надеясь укрыться в своей конуре от назойливых взглядов обывателей. Но то что я увидел, заставило меня встревожиться и достать клинки. Входная дверь моей квартиры была практически выломана, а из помещения доносился плачь моей рабыни. Глубоко вдохнув несколько раз я попытался настроится на еще одну стычку, хотя тело молило об отдыхе. Скинув грязный плащ, я ворвался в помещение, держа в каждой руке по стальному лезвию, которые повидали столько крови, сколько и не снилось жертвенному ножу в храме Сатурна. В глаза бросилась заплаканная Ровена и склонившийся над ней Гракх, народный трибун и мой формальный начальник.

Увидев, что хозяин дома пришел в родные пенаты, Гракх стер свирепое выражение на своем лице.

Вопреки обыкновению Гракх был один, хотя его телохранители могли быть во дворе и я их мог просто не заметить в густой толпе моих обожателей.

— Здравствуй, Марк, — Гракх попытался выдавить из себя приветливую улыбку, но было видно, что он просто в бешенстве, — ну как идут дела у моего брата?

— Отлично, он же богат и влиятелен, не то что ты, — стараясь сохранять спокойствие ответил я и присев в плетеное кресло положил клинки на тумбу, — спрашивай, видимо твое любопытство было настолько сильным, что ты решился сломать дверь моего жилища и допрашивать мою рабыню, тем самым оскорбляя моих пенатов.

— Я относился к тебе как другу, — закричал в бешенстве трибун, стоя напротив меня со сжатыми кулаками, — а ты предал меня! Где списки патрициев, которые причастны к кровавым преступлениям?

Чуть помедлив с ответом, я отметил, что рабыня в ужасе забилась в угол комнаты и закрыв рот ладонями рыдает. Видимо Гракх не был с ней столь обходителен, как обычно он ведет себя на комициях в кругу своих избирателей. Только сейчас я увидел перед собой того, настоящего Гракха — ветерана, честолюбца, пылкого, безудержного римлянина, который не остановится ни перед чем для достижения своей цели.

— А зачем тебе они? — на моем лице появилась спокойная улыбка, от которой лицо Гракха побагровело, — Тебе не терпится найти предлог для гражданской войны?

Гракх взвыл от бешенства и кинулся на меня с кулаками. Этого я не ожидал, так как поступать как полный идиот — это не про отпрысков семьи Семпрониев. Он набросился на меня как дикое животное и мы, упав на пол стали избивать друг друга как мальчишки. Печально было то, что все это непотребство происходило на глазах рабыни и в комнате, где стоял бюст моего отца. Гракх был хоть и демагог, но все-таки ветеран, и сил у него было в избытке для истерики и инициирования драки. Однако, для того, чтобы одолеть меня, одной запальчивости было явно недостаточно. Резким движение я сбросил руки Гракха с моего горла и схватив его левый локоть заломил его руку. Трибун застонал от боли, но честь не позволяла ему звать своих псов себе на выручку. Еще бы, в этой схватке он оказался явным аутсайдером. Думаю и сама драка получилось лишь в результате спонтанно нахлынувших на плебейского защитника чувств.

Чуть ослабив давление на локоть своего неожиданного противника, я подождал пока он успокоится. Вскоре Гракх затих и ровно задышал, что позволило мне сделать вывод, что магистрат готов к конструктивному диалогу.

— Отпусти, — шепнул трибун, — клянусь Марсом, я был вне себя от ярости.

Встав с поверженного противника, я опять уселся в кресло, наблюдая как медленно встает с пола любимец плебеев.

Гракх встал и отряхнув свою тогу уселся напротив меня на топчане, который заменял мне кровать.

— Я не хочу войны, но жажду правосудия, — зашептал трибун глядя на меня исподлобья, — они преступники и должны быть наказаны!

— Я понимаю твою ярость и негодование, — начал я спокойно объяснять свою позицию, — но, во-первых, смута нежелательна, а она непременно начнется, узнай плебеи тот факт, что некоторые патриции связаны с евреями и кельтами. Во-вторых, я не желаю, чтобы имя моего убитого друга Гнея Клодия Сатурнина было испачкано вновь вскрывшимися обстоятельствами. Именно эти мотивы вынуждают меня не позволить обнародовать проклятые списки, которые я обнаружил в еврейской колбасной.

— Ты понимаешь, что ты тем самым предаешь дело популяров и меня лично, — во взгляде Гракха промелькнула угроза, — в среде оптиматов ты всегда будешь лишь нищим плебеем!

— Я не приносил тебе клятву личной преданности, Тиберий Семпроний Гракх, — ответил я, взглянув в полные угрозы глаза трибуна, — я служу римскому народу и не участвую в политических дрязгах, тем более исполнители наказаны, а новых подобных преступлений больше не будет, ты уж поверь.

В комнате наступила тишина, лишь только всхлипывание избитой трибуном рабыни нарушало могильное безмолвие в помещении. Как это ни печально, но наступил тот момент, когда наша дружба с Гракхом закончилась и лишь наличие должностных обязанностей заставляло нас общаться.

— Я тебя понял, Нерва, — Гракх грустно улыбнулся, как будто присутствовал на похоронах, — очень жаль, что ты переметнулся в лагерь кровопийц. Я тебя не могу освободить от должности, так как это будет не законно, мало того, ты теперь герой Авентина.

— Оставь свои софизмы, — я начинал раздражаться, — если у тебя еще есть ко мне вопросы, то выкладывай, а если нет, то покинь пределы моего жилища, которое ты осквернил своим поведением! Ты жив лишь потому, что персона народного трибуна священна и неприкосновенна. Только поэтому я не убил тебя сразу, как вора!

— Не лезь в погребальную урну так скоро, эдил, — моя раздраженная речь, как будто взбодрила трибуна, — оставим разногласия по политическим вопросам! Завтра Агоналии и ты обязан быть там с дарами, как плебейский магистрат. Они будут проходить в полночь, в роще, подле храма Януса, на Авентине. Вот необходимая сумма. Всего хорошего.

Гракх достал тугой кошель и бросив его рядом с моими клинками повернулся и решительно зашагал прочь.

«Vana sine viribus ira (гнев без силы тщетен)», — подумал я, глядя на быстро удаляющуюся фигуру честолюбивого популяра.

 

Глава XIV. Агоналии

 

Как только народный трибун покинул мой дом я быстро осмотрел помещение и рабыню. На ее теле были многочисленные синяки и ссадины. По-видимому, Гракх не отличался щепетильным отношением к рабам.

— Что он у тебя выпытывал? – спросил я расстроенную невольницу, с досадой отмечая, что трибун ее здорово отделал.

— Требовал показать мне место, где мой господин хранит важные документы, — ответил Ровена и опять заплакала навзрыд.

Мне стало ее жаль, и я погладил ее по маленькой, почти детской голове. От такой неожиданности невольница чуть отодвинулась, но увидев мое наполненное состраданием лицо быстро прижалась к моей ноге и опять зарыдала.

— Успокойся, — приговаривал я, не прекращая гладить ее как маленького зверька, — все будет хорошо.

Вскоре невольница успокоилась и повеселела. Ровена принялась наводить порядок в инсуле и сходив на рынок принесла рыбы, мяса, хлеба, вина и зелени. Мне же было приятно наблюдать за тонкой, гибкой фигурой, которая превращает мое жилище в пригодное для жизни помещение. Приятно было отдыхать, лежа на топчане и чувствовать приятные запахи приготавливаемой пищи.

Наконец обед был готов. Ровена накрыла стол, на котором появились аппетитные блюда и неплохое вино. Недолго думая я принялся за еду, чувствуя волчий голод. У Назики за столом кусок в горло не лез и к вечеру я успел основательно проголодаться. Взяв горячий кусок жареной свинины тонкой лепешкой, я откусил приличный кусок, тут же сдобрив его добрым глотком вина. Наслаждаясь вкусным блюдом, я почувствовал взгляд рабыни и мне стало совестно.

— Садись со мной, Ровена, — сказал я ей, кивнув на старый табурет — мне одному не управиться.

Рабыня, чуть помедлив, сверкнула голодными глазами и быстро усевшись стала молча есть приготовленные блюда и пить вино. Никогда ранее я не был добр к рабам, но к этой дочери кельтского вождя я испытывал симпатию. Хотя может быть она мне нравилась. Сложно понять свои чувства, если одиночество начинает грызть тебя с восходом солнца.

— Ты скучаешь по отцу, по Родине? – спросил я, Ровену, отмечая, что все ее лицо перепачкано едой.

— Да, господин, очень скучаю, — с набитым ртом ответила невольница, — еще тоскую по матери и любимому.

— Кто твой любимый? – я налил еще вина, готовясь слушать рассказ рабыни о ее любимом мужчине.

— Он храбрый воин, — ответила с гордостью Ровена, — ему прочат стать вождем, он кабана может голыми руками убить.

— Хотел бы я сразиться с этим храбрым кельтом, — мечтательно произнес я, откинувшись на подушку.

— А я бы не хотела, — ответила невольница, сжав губы, — Вы убьёте его. Лесли хорошо сражается, но ему Вас не одолеть! Весь Авентин говорит, что вы в одиночку убили три дюжины вооруженных разбойников.

— А откуда ты знаешь про Лесли, ты же с детства в заложниках, — я улыбнулся видя, что рабыня вздрогнула от неудобного вопроса, — он в Риме сейчас?

Да, — рабыня потупила глаза, но тут же быстро резюмировала, — мы давно уже не были вместе! И он… благодарен римлянину, который спас меня от смерти.

— Не за что, — ответил я, — скоро вся проклятая Галлия в Рим переберётся, клянусь Юпитером. Он служит у Назики?

— Да, господин, — чуть покраснев ответила рабыня, — но он не раб!

— Ясно, — лениво ответил я, — закрывая глаза, так как Морфей, если он идет рука об руку с Вакхом навевает сон вдвое быстрей, чем если ты трезв и погружен в размышления.

——————————————————————

— Не уезжай, Марк, — плакала Ирена прижавшись к моей кольчуги, — тебя убьют!

— Ты предлагаешь мне остаться дома, как последнему трусу, — ответил я спокойно, взяв свою возлюбленную за мокрый от слез подбородок, — пока другие храбрецы будут добывать себе славу и добычу?

Лицо Ирены было красным от слез. Было видно, что все ночь, накануне моего отъезда она проплакала.

— Я люблю тебя, Марк, — шептала патрицианка, — будь осторожен, заклинаю тебя Юноной!

——————————————————————-

Проснулся я от легкого прикосновения. Было еще темно и обнаженный силуэт было трудно различить. Но то, что это женщина, было бесспорно. Чувство тоски кольнул сердце, так как объятия Ирены были слаще, чем поцелую самой Венеры. Вдруг я почувствовал, что моя туника сдвинулась и тело целуют упругие и теплые губы. Не показывая, что уже бодрствую, я просто лежал и позволял рабыне удовлетворят свое плотское желание. Ее губы стали облизывать мое орудие, которое еще во сне увеличилось в размерах. Мне было приятно, хотя рабыню конечно стоило наказать за такую вольность. Но последнее время моему великодушию позавидовал бы сам Нума Помпилий. Наконец нектар любви выплеснулся из меня, и рабыня осторожно облизала мое тело. Мне было забавно наблюдать, как она аккуратно одевает меня, полагая, что я крепко сплю и ничего не замечу.

«Desinit in piscem mulier formosa superne (прекрасная сверху женщина оканчивается рыбьим хвостом)», — подумал я с грустной улыбкой и снова провалился в сон.

Проснулся я ближе к полудню. Шторы на окнах не давали пробиваться солнечному свету и меня разбудил запах жареной курицы. Все тело ныло, а в голове была пульсирующая пустота, смешанная с горечью во рту. Усталость последнее время крутила мои суставы и свежие раны легли на старые рубцы, причиняя нестерпимый зуд. За последние три месяца вся моя жизнь поменялась. Меня нашла слава, я наконец перестал испытывать финансовые затруднения, приобрел политический вес, но все это не радовало меня. Присутствовало ощущение, что меня хотят накормить роскошным обедом после длительной голодовки, когда мой желудок уменьшился в размерах до наперстка. Мало того, на мне лежали бременем обязательства и как бы я не относился к Гракху, я не мог не признать, что многим ему обязан. Мужчина вообще всю свою жизнь отдает долг, который он ни у кого не занимал, так еще и проценты поистине кабальные.

— Господин, я приготовила завтрак, — Ровена прервала мои размышления, которые как обычно были пропитаны апатией, как мясо гарумом.

Вздохнув я смерил ее тоскливым взглядом, ведь сегодня у меня было много дел. Агоналии начинались вечером и необходимо было закупить продуктов для урожденных римлян. Дары, которые обязаны были приобретать за свой счет плебейские магистраты пойдут в утробу обывателей. Так положено. Римляне должны понимать, что Республика ценит их и как минимум в праздник они будут сыты. Даже преторы и те были обязаны тереться в пестрой и пьяной толпе, показывая, что они плоть от плоти римской толпы.

Оглядев рабыню с ног до головы и вспомнив про то, что она позволила себе ночью я захотел продолжения. Вернее, что-то внутри меня возжелало эту женщину. Игры купидона побеждают даже самый здравый рассудок, тем более она моя вещь и я могу с ней забавляться как пожелаю.

— Иди сюда, — сказал я рабыне и быстро схватив ее за руку увлек к себе на ложе.

От неожиданности Ровена вскрикнула, ну тут вцепилась в меня и стала покрывать поцелуями мою грудь. Быстро сорвав с нее тунику я без прелюдий вошел в нее. Она вскрикнула и с наслаждением застонала, попутно выкрикивая что-то на своем арвернском наречии. Ее глаза блестели, а тело было молодым и гибким. Игры Венеры затянулись, так как мой склад был ограблен ночью и Ровена вся извелась подо мной, от боли и наслаждения. Раньше я никогда не был с ней и ее лицо горело от счастья, ведь ее господин не побрезговал ею. Наконец я закончил и рабыня, которая уже стала выть как волчица наконец успокоилась, крепко обняв меня бедрами.

— Вы сильны как лев, — прошептала Ровена и поцеловала косой шрам на моей груди.

Ничего не ответив я встал и подойдя к бочке знаком дал понять, что мне надо привести себя в порядок. Рабыня тут же вскочила и как была, обнаженная стала лить мне на руки воду из большого кувшина. Не спеша умываясь, я смотрел в бронзовый лист, где видел свое нечеткое отражение. Странно, но свое подлинное лицо можно увидеть лишь в глади воды, а все остальное – это лишь испорченная копия.

Наконец я сел завтракать, великодушно разрешив невольнице принимать пищу вместе со мной. Мясо было отлично прожаренным, лепешки горячими и пышными, зелень ароматной, а вино прохладным и сладким. Хоть я и редко чувствовал голод по утрам, но любовная пляска и длительный сон навеяли на меня могучий аппетит. Да и пообедать сегодня не получится. Ровена ела мало и все время смотрела на меня, стараясь как будто запомнить мои движения, как я ем, как утираю рот чистым полотенцем, как пью вино, как смотрю на нее. Глаза ее блестели, ведь сегодня днем она была хоть и не любимой, но желанной женщиной не последнего человека в Риме. Женщины любят лидеров и победителей, в надежде получить хотя бы крошки с их столов, если не получится урвать кусок по жирнее. Только вот если триумфатор окажется на обочине жизни, ни одна из тех, кто прежде его любила не протянет и медного асса бывшему небожителю. Во истину, где женщина там жестокость и цинизм, помноженные на голый расчет.

— Собирайся, — холодно приказал я рабыне, отодвинув тарелку с куриными костями, — сегодня у нас много дел.

Вскоре мы уже шлепали по грязным римским улочкам. Кольчугу я одевать не стал и лишь гладий оттягивал мой пояс, да еще и кошель, который передал мне Гракх. Прохожие, попадавшиеся на пути, приветливо махали мне, и я отвечал им с доброжелательной улыбкой. Моя рабыня, которая шла позади, тоже вся сияла, ведь слава ее господина, так или иначе, согревает и ее. Теперь на рынке она может рассчитывать на скидку, а пошлые замечания прохожих ей уже не грозят. В Риме, зачастую, рабы влиятельных господ имеют статус несоизмеримо выше, чем положение простого римлянина и Ровена это знала.

Началась рутина, которую я ненавидел. Целый день пролетел в заботах и закупках продуктов. Мясо, рыба, овощи, вино. Даже арендованные носильщики не смогли сделать это время менее тягостным. Но наконец все что должно, оказалось на кухонном дворе храма двуликого бога. Я не любил Януса. Так как он походил на высокомерного аристократа, который санкционируют начало войны, но сам в ней не участвует. Марс, вот тот единственный, кто достоин всех почестей. Лишь его я уважаю, наверное, поэтому я весь покрыт шрамами, но не стал даже центурионом. Тем не менее, сегодня вечером Агоналии и я обязан чествовать Януса и находится в толпе, выкрикивая хвалу квиритам и двуликому божеству, богу начала и окончания всякого дела.

Сидя на ступенях храма я флегматично наблюдал, как суетятся рабы и наемные работники, а жрец отдает указания. Солнце же медленно и неумолимо заходило за горизонт, а загоревшиеся костры возвестили о начале праздника.

— Рабам, проституткам и вольноотпущенникам вход запрещен, — громогласно выкрикнул фламин и люди с бирками на шеях ринулись к столам, восхваляя Рим, Януса и законы славных квиритов.

Наконец Агоналии начались, во всем своем необузданном величии. Национальные праздники для квиритов – это не просто повод набить себе брюхо бесплатными яствами и вином, это повод почтить память великих предков. Тех, кто в долине Лациума много столетий назад основал великий город. Нездоровый воздух и постоянные подтопления подножий семи холмов не помешали ни разбойникам, ни изгоям, ни беглым рабам жить и лелеять славу своей общины. Каждый из танцующих с венком на голове справедливо полагает себя частью Pax Romana, этого эталона порядка и стабильности, которого так не хватает в пределах Ойкумены.

«Чем римляне лучше других народов?» — этот немой вопрос стоит у любого перегрина в глазах, когда он видит неказистых и тщедушных квиритов, которые покорили полмира. Клянусь Юпитером Капитолийским, квирит – это лучший ресурс, которым обладает Республика. Римляне упрямы, тщеславны, дисциплинированы и храбры, но все эти качества истинного квирита проявляются лишь тогда, когда он в армии. В объятиях гражданской жизни римлянин неуклонно скатывается ниже любого перегрина, так как мирная обстановка тяготит квирита, отнимая у него возможность прославить свой род, пройтись за колесницей своего командира легионов на триумфе, рассказать о своих подвигах дворовым мальчишкам за кружкой вина. У римлян есть тяга строить государство и любить его, даже если Республика их угнетает.

Что же есть у других народов, живущих под солнцем? У кельтов есть отвага и вино. Они храбры и запальчивы, но все попытки объединить их под одним знаменем разбиваются как морские волны о каменистый берег, потому что любой галльский благородный воин полагает себя достойным стать вождем всех кельтов. У германцев есть ярость вкупе с необузданной жестокостью, которую их боги подогревают пивом, замешанным на снадобьях, делающих из человека зверя. Поистине, эти люди достойны всех трофеев, но и их им будет мало. Их необузданная жадность много раз приводила к гибели целые племена. Греки, обладающие философией, вдоволь разбавленной тщеславием и подлыми софизмами, которые не позволяют эллинам объединиться в одно государство и это бремя за них несли северяне-македонцы, во главе с великим Александром. Спартанцы — несгибаемые воины, убежденные в своей элитарности, которые все еще поклоняются законам Ликурга. Они хранят свои тела в строгости, но не могут воспитать своих женщин и заставить их сдерживать свою похоть. Испанцы — жестокие и коварные враги римлян, жаждущие прихода нового Ганнибала, который поведет их в Италию. Вот только такие кровожадные волки, какими были потомки Баркидов рождаются не часто, слава Юноне. Пуннийцы, прозорливые и расчетливые торгаши, не любящие пачкать свои мечи в честной битве, но с упоением использующие наемные клинки, платя за все звонкой монетой. Их мечта построить империю сгорела, как жертва в металлическом быке. Эти потомки финикийцев так и не поняли, что победы и власти достойны храбрецы-воины, а не владельцы торговых флотилий.

Пока я размышлял над сущностью римского характера, праздник в честь двуликого бога разгорался. Квириты водили хороводы и пели песни. То тут, то там кулачные бойцы показывали свою удаль. Мимы выступали и корчили свои рожи изображая знатных патрициев. Актеры высмеивали каждого власть имущего в Риме под хохот толпы. Каждый римлянин обладал правом высказывать свою точку зрения, а если квирит ничтожен, то он может изобразить жертву своего злословия на стене любого римского дома в карикатурном виде, снабдив его образ едким высказыванием. Патриции стойко переносили бремя свободы слова и никогда не преследовали тех, кто насмехается над ними, ведь когда человек может выразить свою точку зрения свободно, он редко тянется к ножу.

Вскоре образовалось множество хороводов во круг десятков костров. И квириты, и патриции, и плебеи взялись за руки и даже мне, мрачному эдилу, не суждено было избежать участи быть в толпе и веселиться. Благо хорошее вино разогрело мою кровь и ощущение легкости затмило мою хандру. Мы живем лишь здесь и сейчас, поэтому стоит поторопиться с весельем и удовольствиями, ведь в подземелье Плутона все это вряд ли будет предложено.

Чувствуя в руках горячие женские ладони, я пытался прыгать в такт бою барабанов и выкрикам толпы. Пламя костров слепило глаза и придавало бодрости. Хоровод был строг, как сам двуликий Янус. Мужчины и женщины в хороводе стояли попеременно, ведь мы не Сирийцы и не Египтяне. Квирит не вправе допустить в отношении себя даже тень подозрения в том, что он склонен к противоестественной похоти. В определённый момент хоровод останавливался и держащиеся за руки начинали целовать друг друга. В этих поцелуях не было и тени похоти, так как в них выражалась бодрость начала и успокоение конца любого дела, над которым властен Янус.

Но мой поцелуй с соседкой был необычен. Только спустя мгновение я понял, что это была Ирена. Патриции обычно не брали своих жен на праздник Януса, хотя все зависело от силы кулака мужа и влиятельности семейства жены. Супруга претора Флакка прижалась ко мне всем телом и когда хоровод опять был возобновлен мы уже в нем не участвовали. В сумерках и алых всполохах огня мы целовались в толпе полупьяных квиритов. В тот момент я оказался беззащитен от стрелы Купидо и даже не сразу сообразил, что поступаю неправильно.

В голове стоял гул тысяч голосов, бой барабанов и крики фламинов, которые бились в исступлении на ростральных трибунах. Не останавливаясь я обнимал тело патрицианки, прижимая ее к себе, как будто хотел стать с ней одним целым.

— Что ты делаешь шлюха, — сквозь гвалт я услышал голос Луция Валерия Флакка, супруга Ирены.

Моя голова шла кругом от выпитого вина и от объятий, которые дурманили не хуже восточных благовоний. Пока я стоял как мальчишка, которого поймали в чужом саду, оскорбленный супруг наотмашь ударил неверную жену в лицо.

Ничего страшного по сути не происходило, просто праздничный поцелуй немного затянулся и мне следовало бы удалиться подальше от чужих семейных разбирательств, но я слишком сильно ненавидел Флакка, чтобы поступать разумно.

Быстро приблизившись к претору, я что было сил ударил его в челюсть, как заправский кулачный боец. Неуклюжий магистрат, в своей белоснежной тоге, рухнул в грязь как подкошенный. Тут же мою голову обожгло болью. Кто-то нанес удар сзади, наверное, клиенты знатного патриция. Не успел я упасть, как мое тело стали осыпать ударами коротких дубинок, которые похожи на прутья в фасциях ликторов. Право слово, если бы Флакк имел такую возможность, то вместо прутьев его телохранители использовали бы топоры.

— Остановитесь, — закричал Флакк отталкивая от себя неверную супругу.

Тут же удары прекратили сыпаться на мое тело и враги растворились в толпе. Свой гладий я оставил у фламина, да и не хотел я превращать римский праздник в кровавое разбирательство. По закону я не прав и серия болезненных ударов это малое что я заслужил за такой поступок. Никто не вправе вмешиваться в отношения между мужем и женой. Флакк пытался подняться на ноги, но видимо мой удар здорово обескуражил его. Ирена пыталась помочь мужу подняться, но он со злобой оттолкнул ее и неуклюже встал, сверля меня глазами.

Флакк не мог развестись, ведь семья его супруги слишком влиятельна и богата. Он мог ее избить, да и то не сильно — вот то единственное наказание, которое ей грозило за затянувшийся поцелуй с незнакомцем. Вся ситуация была даже комична. Квириты суетились вокруг и никому не было никакого дела до того, что рядом происходит семейная сцена, замешанная на ревности, неверности и злости. Сидя на земле я с тоской смотрел, как Ирена пыталась помочь своему мужу идти и как он раздраженно кричал на нее. По моему лицу текла кровь, и я грустно улыбаясь смотрел на все это. Вдруг рядом со мной мелькнула туника моей рабыни, которой фламины разрешили присутствовать на празднике, как сопровождающему меня доверенному лицу. Она весь праздник просидела на ступенях храма, но видимо вид того, что ее господина избивают неизвестные побудил рабыню бросится мне на помощь.

Присев рядом и увидев, что мое лицо залито кровью Ровена заплакала и стала краем своей туники утирать мою кровь. Она была сильно напугана и, наверное, немного пьяна. Ну, а как говориться, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

— Я так испугалась, — сквозь слезы шептала рабыня, пытаясь остановить кровь, текшую с рассеченной брови, — я вас очень люблю, господин.

Меня тронуло такое искреннее участие невольницы к моей судьбе, и я обнял ее, пытаясь успокоить.

— Любимый, господин, — всхлипывая шептала рабыня, — я так испугалась за Вас.

Продолжая гладить голову рабыни ладонью, я неотрывно наблюдал, как претора Флакка ведет из толпы его супруга. Магистрат уже не отталкивал свою жену, и она крепко обнимала мужа, помогая тому сохранять равновесие.

Вдруг Ирена обернулась, и я увидел ее взгляд, полный ненависти. Она смотрела не на меня, а на рабыню, которую плакала, прижавшись ко мне.

 

ЭПИЛОГ

 

Проснулся я дома, ранним утром. Рядом со мной на топчане лежала Ровена и следы на моем теле говорили, что я опять предавался с ней плотским утехам. Мой отец осудил бы меня за такое поведение, ведь женщина низкого происхождения невольно оскверняет мужчину, расслабляет его и делает беспечным. Но что поделаешь, я слишком долго был идеальным и теперь могу позволить себе иметь определенные недостатки. Боги в принципе не любят совершенных людей, они им завидуют, так как у смертного слишком мало времени и каждая минута жизни человека дарит ему соблазн.

Перекусив остатками вчерашнего обеда, я стал приводить себя в порядок. Рабыня выскребла мое умасленное тело и побрила мое заросшее лицо. Сегодня мой день, меня ждут в сенате для проведения овации или отказа в ней. Сам факт того, что жрецы сделали такой запрос в верховный орган управления Республики, говорит о том, что я добился многого, и мой отец, если бы был жив, гордился бы таким сыном. Весь Рим знает меня, враги трепещут, а патриции не смеют даже косо смотреть в мою сторону. Я вхож во все круги римской знати. Меня уважают оптиматы и любят популяры. Для плебеев я стал легендой, а для перегринов страшным кошмаром. Эдил фабианской трибы, Марк Теренций Нерва уже записан на скрижали истории, а процедура овации не иначе как простая формальность. Но для римлянина нет ничего важнее чем формальности, поэтому мое сердце стучит как барабан, а руки чуть трясутся, как у жреца Бахуса.

Наконец я вышел из дома, разрешив невольнице сопровождать меня. Она хоть немного, но радовала меня своим присутствием и чувство одиночество не так грызло мою душу. Тем более Тит пропал, его не было даже на Агоналиях. Возможно, он хотел хоть немного компенсировать перенесенные тяготы службы с помощью вина и продажных женщин.

Мне удалось быстро преодолеть путь до сенатской площади. Улицы были пусты, а в городе ощущалось какое-то напряжение. Появилось много лиц, в которых угадывалась военная косточка. Многие лавки были закрыты и гнетущее чувство беды поселилось в моем сердце.

Величественное здание сената возвышалось как скала, к которой прикован Прометей. В глаза бросилась небольшая группа размером с манипулу, она находилась в сотне ярдах от здания сената. В середине я угадал очертания фигуры народного трибуна Гракха. Его обступили верные сторонники земельной реформы. У все, в том числе и у Гракха, было оружие. Группу популяров окружили сотни три человек, тоже вооруженных. Столкновения еще не было, но чувствовалось, что бойня не за горами. И те, и другие галдели и выкрикивали ругательства и лозунги. На ступенях здания сената стоял цвет римских оптиматов, во главе с верховным понтификом. Чуть ниже его обступали вооруженные телохранители. Некоторых я уже видел в доме Назики. Это те кулачные бойцы, которых купил понтифик у еврея ланисты, которого я убил. Они же и спасли меня с Магнусом от головорезов в том злосчастном переулке. Рядом с Аристодемом стоял мой друг Тит Афраний Магнус, в кольчуге и с гладием на поясе. Тит о чем-то разговаривал с понтификом, а тот ему благосклонно кивал.

«Так вот какая овца приготовлена на овацию», — подумал я и все мое нутро сжалось в нервном напряжении.

Из оружия у меня был лишь гладий, который несла рабыня в заплечном мешке, а обычную кольчугу я заменил на белоснежную тогу.

— Приветствую тебя, славный потомок рода Сципионов, — крикнул я Назике подняв руку в военном приветствии, — я вижу, на утверждение овации для меня ты собрал много зевак, и, по-видимому, жертвенная овца не будет фигурировать в единичном экземпляре.

Понтифик сощурил глаза и на его лице появилась ухмылка тертого жизнью человека.

— Утверждение твоей овации немного откладывается, — Назика показал рукой на небольшую группу сторонников Гракха, — так как мой двоюродный брат жаждет власти рекса.

— Назика, — я внимательно посмотрел на Гракха, который судорожным жестом показывал пальцем на свою голову, — народный трибун Гракх пришел на овацию, которая, возможно, будет дарована эдилу его трибы, это его обязанность, а на свою голову он показывает потому что его жизни угрожает опасность.

— Ты как обычно, непреклонный законник, — ответил Назика и улыбка исчезла с его лица, а в глазах появился металлический блеск, — отцы-сенаторы трактуют его демарш как покушение захватить власть и приобрести себе корону рекса.

Назика чуть махнул рукой и меня тут же обступили его гладиаторы телохранители, которые достали оружие, оттолкнув Ровену в сторону. Тит Магнус с изумлением посмотрел на Назику, но с гладиаторами не пошел, а сел на ступени и уставился на носок своего сандалия. Было видно, что Магнус не ожидал такого поворота.

— Что ты хочешь от меня, Назика, — спросил я понтифика, пытаясь взглядом поймать глаза Тита, который их от меня прятал, — я так понимаю предложение начальника конницы и овация – это лишь предлог для того, чтобы устранить меня и Гракха?

— Все остается в силе, — ответил понтифик, — но необходимо наконец выбрать себе патрона. Отрекись от Гракха, как это сделал твой друг, славный ветеран Тит Афраний Магнус и станешь тем, кем ты должен быть по праву!

— То есть ты предлагаешь мне, Марку Теренцию Нерве, принимать участие в убийстве народного трибуна?

— Он мятежник, — отрезал Назика, — и должен быть сброшен с Тарпейской скалы!

— Мой ответ нет, — чуть помедлив ответил я, — я не подниму свой меч против священной персоны народного трибуна.

Назика, услышав мои слова чуть задумался и тяжко вздохнул, как будто ему предстояло делать трудную, но необходимую работу. Наконец понтифик махнул рукой своим головорезам, которые окружали меня, и гладиаторы достали свои клинки. Их лица ничего не выражали кроме рутины и равнодушия.

Вдруг Тит вскочил и ринулся в мою сторону, на ходу вынимая клинок.

— Держись, Нерва! — закричал бегущий на моих убийц Магнус.

— Стой! — только и успел выкрикнуть я.

Из толпы, которая обступала Назику вылетел тяжелый пилум и вонзился в спину Титу Магнусу, пройдя кольчугу насквозь. Из груди Афрания показался окровавленный наконечник пилума, а самого Магнуса отшвырнуло в грязь. Он еще какое-то время хотел ползти ко мне, хрипя и обливаясь кровью, но вскоре затих.

— Убейте его, — скомандовал Назика небрежно махнув в мою сторону, — убейте их всех!

Толпа, окружавшая группу сторонников народного трибуна услышав команду понтифика с ревом кинулась на популяров. Началась резня, которая не сулила ничего хорошего Гракху и его телохранителям. По сути, участь народного трибуна была решена, как и моя. Головорезы, которые меня обступили пока не решались атаковать, хотя я был безоружен. Не спеша я посмотрел в глаза Назики. Они были пусты и ничего мне не напоминало того понтифика, с которым я вел политические дискуссии. Оптиматы даже не смотрели на меня, они целиком наслаждались бойней, развернувшейся чуть поодаль от здания сената. Только претор Флакк, не скрывая своего злорадства, глядел на меня, предвкушая удовольствие лицезреть мою смерть. Глазами я нашел Ровену, она сидела у подножия здания, с ужасом смотря на развернувшуюся трагедию и плакала, утирая лицо грязными руками.

«Ну вот и все», — подумал я, когда из окружившей меня группы вышел Аристодем, тот самый кулачный боец, противник Тита Магнуса.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице, когда фракиец поднял меч и резким движением рубанул мою голову. В глазах гладиатора, которому судьба предопределила играть роль моего убийцы стояло непонимание и сожаление. За долю секунды я успел отметить, что Аристодем ударил меня мечом, лезвие которого в последнюю секунду, нарочно или нет, чуть провернулось и поэтому моя голова не раскололась как тыква. Лезвие меча фракийца ударило меня по черепу плашмя. Мир исчез и я провалился в непроглядную тьму.

У каждого из нас бывает свой звездный час. Мы всегда чего-то ждем, да что там – жаждем. Кто-то алчет денег или славы. Некоторые помешаны на плотских наслаждениях и гонятся за призраком, который называется любовь. Многие делают попытки обессмертить свой род и записывают в трибы своих сыновей. У каждого из нас эти стремления есть и глупо их отрицать. Они как маяк на скалистом утесе. Этот маяк, огонь в котором поддерживает неутомимый раб, привлекает нас, и мы двигаемся к нему на своей прохудившейся галере. Маяк в темноте дает нам надежду, которая конечно же умирает последней. Сигнал маяка дарует нам необходимую энергию и наши натруженные руки галерного гребца двигают тяжелое весло в такт ударам бича жестокого надсмотрщика, который является ничем иным как Сатурном, повелителем времени. Но вот мы достигаем пункта назначения, готовимся подняться на ростральную трибуну, дабы произнести речь и неотвратимо разбиваемся о камни, ведь маяк прежде всего создан для того, чтобы предупредить нас об опасности.

 

Конец

 

 

 

 

Опубликовано вЭра клинков