Oops! It appears that you have disabled your Javascript. In order for you to see this page as it is meant to appear, we ask that you please re-enable your Javascript!
Skip to content

РЕКВИЕМ ПО МЕЧТЕ . ГЛАВА 8

– Куда сейчас, Дрищ? – спросил водила головного УАЗика, у рядом сидящего командира, открывающего банку говяжьей тушенки штык ножом.

– В магазин, за жрачкой, – отрывисто бросил герой Абхазии с набитым мясом ртом, – куда еще то, блять? Пацаны там, небось, последний хер без соли доедают. Топи на Авдеевку, прикинемся русскими добровольцами.

Водила обреченно покачал головой, но он по опыту знал, что с командиром спорить бесполезно. Подъезжая к блокпосту, расположенному на перекрестке Индустриального проспекта и Ласточкинского тракта, УАЗики сбросили скорость и со скрипом остановились около мужика в советской каске и старом камуфляже, который поднял левую руку с требованием остановиться, другой рукой прижимая к груди калаш с рыжим магазином.

– Кто такие, откуда, – растягивая слова, спросил ватник.

– От верблюда блять! Укры прорвались в Ласточкино, скоро здесь будут танки и нацгвардия, – проорал Дрищ и дал сигнал водиле топить в пол. В зеркала заднего вида было видно, что защитник Новороссии побежал в блиндаж, как пенсионер к шлюхе, после приема сеалекса.

Остановившись недалеко от железнодорожного полотна, Дрищ спросил одну жирную тетку в старом, замызганном пальто о месте, где можно прибарахлиться за баксы. Получив инфу, уже через пару минут, банда была в магазине «Квадро» на улице Молодежной, где хитрожопый дивергент с товарищами приобрел 200 русских армейских сухпайков по драконовской цене. Каждый обошёлся в 20 зеленых. На остальные доллары купили 40 пачек Петра и 3 полторахи самогона. Рыжая продавщица, лет 35, с георгиевской лентой, приколотой к спортивному костюму Рuma, постреливая по-блядски голубыми глазками, так же предложила травы, герыча и продажной любви. На плотские утехи, к сожалению, у солдат удачи денег уже не оставалось, и Дрищ, пообещав развратной террористке, как-нибудь в следующий раз показать ей одноглазого питона, покинул бакалею под предлогом, что фашисты наступают и Родина в опасности.

Группа выехала из поселка по ул. Грушевского через южный блокпост, оборудованный на месте бывшей АЗС, недалеко от станции «447 км».

– Там пост, командир. Что будем делать? – спросил водитель, глядя на требующего остановиться постового, застывшего с вытянутой рукой.

– Импровизировать. Верь в меня и в мою веру в меня, – ответил Дрищ.

Они остановились, не доехав до поста, заставив дозорного пройтись, чем вызвали его недовольство.

– Кто такие? Предъявите документы! – недовольно сказал он. Видимо, ему и впрямь было лень пройтись три метра от поста.

– Пошёл на хуй! Там укры под Тоненьким прорываются, мы на помощь спешим!

– Но так не положено… – промямлил, уже сомневаясь в своей правоте постовой, молодой, костлявый пацанчик лет двадцати.

– Если мы из-за тебя опоздаем, и пацанов положат, я тебе этот АГС в жопу засуну! Там парни не жрали четыре дня, – Дрищ говорил правду и был уверен в себе. То, что «парни» воевали против постового, и если бы была нужда, раскроили бы ему череп, ватнику знать необязательно, да и Дрища это мало волновало,  там фашисты наступают! – совсем уж завелся Дрищ, – твой дед против них воевал, а ты им помогаешь! Контра, да я тебя…

– Хорошо-хорошо, проезжайте… – на парнишку было жалко смотреть – он весь покраснел и вспотел.

– Трогай, – скомандовал он Дрищу.

Как только они немного отъехали, раздались дружные аплодисменты, смех и возгласы типа «Дрищ, красава!», «Ну и актёр! Оскара ему!» и в таком духе. Сам Дрищ в голос смеялся над тем, как говоря чистую правду, заставил постового пропустить его противника.

Далее команда Дрища вне дорог, благо что буханки специально сконструированы для сопровождения танковых колон, минуя с севера село Опытное, подъехала к Тоненькому. Оставив двух человек в охранении, Дрищ с бойцами выдвинулся к восточной окраине села и, услышав звуки боя, быстро уяснил, что к чему, ударил в спину борцам за европейские ценности, захлопнув котел, в котором и погибли азовцы.

Мы уже сидели за столом около двух часов. За здоровье Дрища и за упокой его ребят – хороших бойцов, оставшихся в окрестностях Ласточкино, выпили раза четыре. По кругу ходил косяк ядреной травки. Макарон травил какие-то байки из своей и не своей жизни. Старый еще и еще переспрашивал, как я откусил нос у мятежника, и какие чувства я после этого испытывал. Москвич ковырялся спичкой в зубах и на его красном, скуластом лице блестели капельки пота, свежий шрам на щеке еще кровил сквозь нитки. Дрищ, перекатывая монетку пальцами, явно скучал. Ржавый уставился в одну точку и задумчиво курил. Все было отлично, но, тем не менее, в воздухе как будто повисло напряжение и какая-то неимоверная усталость. Все мы, здесь сидящие, повелись на бабки, но получаем только геморрой. Обидно, на хуй.

Я сомкнул веки и все закружилось. На мгновенье мне показалось, что мое сознание улетело далеко за пределы нашей базы и даже дальше. И тут я вспомнил события тринадцатилетней давности, свою командировку в Грозный. Вообще-то в СОБР я попал случайно, так как никогда не был охуевшим спортсменом. Так сложилось, что на срочке я служил в Елани, это учебка под Екатеринбургом, в танковом полку «Даурия». Дедовщина, голод вся хуйня. После рабоармии, так как в родном Ишиме работы было с контейнер нихуя, я устроился в роту ППС местного УВД. Через полтора года понял, что ловить бухих мужичков – это не моё. Рискнул и поступил на очное «мусорского» института в Тюмени. Взяли с удовольствием, так как отслуживших срочную ментов, которые решили жить в казарме еще 4 года, было крайне мало, в пределах статистической погрешности. Ну а дальше, так сложилось, что в спортзале, где я работал с грушей и качался, меня выцепил преподаватель ТСП капитан Семенов, бывший собровец, который даже участвовал в первой чеченской, был на площади Минутка и получил медаль «За отвагу», правда с большим опозданием. Мы с ним и еще с несколькими романтиками тренировались, и постепенно я проникся идеей движухи. Потом он меня познакомил с командиром отряда СОБР Тюменского УБОП Сумароковым. После конфликта со строевыми командирами ВУЗа, которые сплошь были военными, у которых каска вросла в мозг, я перевелся на заочку и ушёл за острыми ощущениями.

На вступительных экзаменах в отряд меня чуть не убили нахуй. После выматывающих упражнений, кандидату нужно было выстоять четыре раунда по три минуты со свежими противниками. Весовая категория не учитывалась. У кандидата в отряд был шлем, но все равно ебало после экзаменов было обычно шире плеч. Не вынесли меня наглухо лишь по просьбе Семенова. Первым меня пиздил лично Сумароков. В ударке я был середнячком, а в борьбе – полное говно. Всегда считал, что лучше ебнуть битой или кастетом, или вообще убежать. В общем, с горем пополам меня взяли в братство, а вот некоторых увозили с экзамена в больничку. Так, один спортик, мастер спорта по кикбоксингу вроде, так напугал парней своими заявлениями по поводу того, что он идет к ним на должность инструктора по физической подготовке, что мальчики с испугу порвали ему печень или селезенку, точно не помню.

Обычная служба физиков УБОП, которые тогда относились к криминальной милиции и были все сплошь офицерами (у меня за плечами был техникум, так что звезду я получил сразу) в должности оперуполномоченных, заключалась в прикрытии обычных оперов, своих УБОПовских и иногда ГУВДэшных (которые зачастую были вооружены лишь личными газовыми пистолетами). Наш конкурент – Тюменский ОМОН, к слову, относился к милиции общественной безопасности, и они были сержантами, кроме командиров, естественно. Мало того, если в СОБРе почти все были не выше среднего роста, то в ОМОНе были разные, но предпочтение отдавалось рослым и здоровым. Кстати, наш Тюменский ОМОН создавался на базе Рижского ОМОНа. Когда прибалтийские тормоза решили стать цивилизованными, русских силовиков, служивших в Риге, распихали по РФ. Наш ОМОН был пиздец ебанутый, особенно поначалу. В частности, любителям подрифтовать в городе, резали капоты штык-ножами.

Служба в СОБР – рутина, да и бабла не так много, то есть совсем ни хуя (2 тыс. рублей в месяц, койко-место в Тюмени тогда стоило 600 рублей в месяц), премии не спасали, так как платились нерегулярно. Короче, очередь валить горных бородачей была длинной. Ну, сами подумайте, за три месяца платили 60 тысяч! Хотя некоторые ребята из старослужащих сладко вздыхали и вспоминали первую чеченскую, когда можно было еще и помародёрничать.

Я открыл глаза, все было по-прежнему. В раскаленной буржуйке, обложенной кирпичами, тихо потрескивали куски палисадника, объятые рыжими всполохами огня. Старый, уставившись в окно, курил и в полумраке избы, которую освещал лишь огонек от длинной лучины, его лицо выглядело как восковая маска. Макарон, сложив руки на столе и положа на них голову, спал. Дрищ по-прежнему перебирал монетку евроцента в пальцах, и его лицо не отражало никаких эмоций. Москвич, открыв карту местности, время от времени поглядывая на нее, делал какие-то записи в блокнот. Ржавый, дымя сигаретой, зажатой в уголке рта, точил свой охотничий нож.

Мне стало душно, и я, надев куртку, взял автомат и, накинув на одно плечо разгрузку, вышел на свежий воздух. После прокуренного и жаркого помещения кислород ударил в легкие и, попав в мозг, вызвал эйфорию. Я закурил и не спеша побрел к избе, в которой отдыхало мое отделение. Спать, несмотря на усталость, употребленные наркотики и алкоголь, не хотелось.

Выбросив окурок в грязную лужу, я сунул руку в карман, желая надеть штурмовую перчатку с металлической накладкой на костяшках, так как ладонь уже замерзла, и чем-то до крови оцарапал себе тыльную сторону ладони. Пошарив в кармане, я достал оторванный палец Кислого, из которого торчала острая, похожая на куриную, косточка. Что-то во мне перевернулось, и я выблевал весь ужин и выпитый алкоголь. «Господи, ты, мразь, если ты существуешь, то почему допускаешь все это?», – подумал я. «Ответь, сука». Окончательно освободив желудок, я долго шарил в холодной луже, наполненной грязью и моей блевотиной, нащупал палец моего сослуживца и направился к месту последнего пристанища погибших в недавнем бою.

Братская могила была расположена в силосной яме, в ста метрах южнее от нашего восточного блиндажа. Поскальзываясь в весенней грязи, я смутно видел в лунном свете небольшую возвышенность из грязи и какого-то хлама. «Да уж, достойный памятник для погибших героев», – меня охватило злость. Я закинул автомат за спину, причем коллиматор больно ударил меня в спину. Руками разбросав землю, я положил туда оторванный палец. Луны уже не было, так как набежавшие тучи её закрыли. Заморосил дождь с крупными хлопьями снега. Я, сидя на корточках, вдруг почувствовал чей-то взгляд, направленный в мою спину. Внутри было какое-то тупое отчаяние и апатия. Я медленно выпрямился и повернулся. Кто-то или что-то стояло в метрах десяти и в упор смотрело на меня, а может сквозь меня. Мне трудно было в сумерках разглядеть стоявшего, я видел лишь силуэт и глаза, желтые как у собаки или волка, но почему-то высоко над землей, слишком высоко для зверя. Не знаю, что со мной произошло, я медленно достал нож, который мы нашли у мертвых хохлов в УАЗике, и произнес негромко: «Ну, давай, давай сука».

Опубликовано вУкраинский вояж (Наемник I)